Секунда. Другая. Никто не двигался…

И тут где-то в торговом зале заорал из своей банки Толик:

— ДЕНЧИК! ЧЕ ТАМ У ВАС⁈ ЕСЛИ ТЕБЯ СОЖРАЛИ, МОРГНИ ДВА РАЗА!

Мы с Многозубкой разом дернулись от неожиданности…

Глава 29

У товара не бывает вайба, только срок годности!

Клуб «Полночь»

За двадцать минут до шести утра клуб «Полночь» напоминал вечеринку, которая уже умерла, но стеснялась сообщить об этом гостям.

Розовый туман на танцполе осел до щиколоток и лениво переползал между ногами последних мажоров. Кислотные лучи всё ещё кромсали темноту на зелёные и розовые ломти, но делали это уже без огонька, как повар в конце двойной смены.

Наверху танцовщицы докручивали последние обороты вокруг пилонов. Одна из них замерла прямо посреди движения, вниз головой, зацепившись ногой за пилон, и висела так уже минут десять. Без движения.

Никого это не смущало. Смена кончалась, вот девочка и экономила заряд.

Внизу, у стойки длиной с перрон, спал юноша в пиджаке ценой в чью-нибудь почку. Спал он лицом в блюдце с красными леденцами и блаженно улыбался. Судя по счёту, который дозревал в кассе, улыбаться ему оставалось недолго.

Музыка ещё стучала. Колонок в «Полночи» отродясь не водилось, басы рождались прямо в черепе у каждого гостя. Но к утру внутренний диджей заметно выдыхался и уже не столько играл, сколько отрабатывал.

Служебный балкон над вторым ярусом персонал звал курилкой. Курить там запрещалось, перил не имелось вовсе, зато открывался лучший вид на медленное умирание чужого веселья.

Там и стояли двое.

Марго подкрашивала губы перед складным зеркальцем. Помада светилась ядовито-зелёным, как табличка аварийного выхода, и ложилась безупречно, потому что рука у Марго не дрожала никогда.

Вдобавок Марго не моргала. Совсем. Зеркальце давно привыкло и не жаловалось.

Рядом скучала Ника и тёрла шею. Под кожей у неё слабо мерцали полоски штрих-кода, и под утро они чесались хуже комариных укусов.

— Зудят, заразы, — пожаловалась она, оттягивая ворот. — Каждое утро одно и то же. Ощущение, что меня заново проводят по складу.

— Может, и проводят, — Марго вытянула губы, проверяя контур. — Скажи спасибо, что не уценивают. Свету с четвёртого подиума видела? Ей вчера жёлтый ценник на спину повесили.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласилась Марго. — Но ты же дёрнулась.

Ника показала ей язык. Язык у неё был самый обычный, человеческий, и этим она втайне гордилась.

— Чаевые сегодня как? — спросила Марго, не отрываясь от зеркальца.

— Одна графиня оставила комплимент и локон. Локон шевелится. Не знаю теперь, куда его девать.

— В ломбард снеси, тот, что у трёх фонарей. За шевелящееся хорошо дают.

— Ага, а потом этот локон ночью приползёт обратно и предъявит за предательство. Знаем, проходили.

Она облокотилась на холодный бетон.

— Ночка, кстати, так себе. Два скандала, один обморок и один гений, который пытался расплатиться наличкой.

— Наличкой? — Марго даже оторвалась от зеркальца. И поцокала языком. — Живой хоть?

— Живой. Но теперь искренне уверен, что его зовут Эдуард и что он с детства боится голубей. Неустойка, ничего личного.

— Голубей-то за что?

— А это уже на усмотрение официантки. У Зои сегодня было настроение.

— У Зои талант, — с уважением сказала Марго. — Помнишь депутатского сынка, которому она вписала в счёт аллергию на тунца? Он потом полгода в суши-барах падал в обморок и требовал жалобную книгу.

Внизу кто-то из гостей попробовал захлопать танцовщице, промахнулся ладонью мимо ладони и уснул прямо сидя. Умаялся, бедолага. Ночь официально сдавала полномочия.

— Наш-то опять усвистал, — Ника кивнула куда-то в толщу бетона, в сторону гермодвери. — Видала? Я ему говорю: наденьте смокинг, а как же репутация, статусные гости, дамы в мехах и чешуе. Нет. Напялил дождевик и почапал к МКАДу, как грибник на первую электричку.

— Стиль у человека, — пожала плечами Марго. — Свой путь.

— Свой путь у него светится в темноте. Его же за два квартала видно, вместе с путём. А вернётся и будет ныть, что от него бомжом пахнет и что девочки шарахаются.

— Девочки шарахаются со времен того корпоратива, где он всем показал, что у него в термосе.

— Ой… вот как я теперь засну? Умоляю, не напоминай, — Ника передёрнула плечами. — Мне по договору кошмары не положены, я справку подписывала.

— И игрушку свою за триста рублей опять взял, — Марго защёлкнула зеркальце. — Взрослый мужчина. Заведение, капитал, репутация. А он ходит по ночной Москве с саблей и в бабушкиной перчатке.

— Не смей трогать перчатку. Он за перчатку душу вынет и назад не вставит.

— Я и не трогаю. Я восхищаюсь. Молча. На безопасном расстоянии.

— И вот чего его к МКАДу носит, скажи? Третий раз за месяц.

— Дела у него там. Ларёк какой-то присмотрел, говорит, перспективный. Представляешь? У человека клуб размером с ТЭЦ, а он ларьком восхищается.

— Может, купить хочет?

— Может, и купить. У него не поймёшь: сегодня ларёк, завтра война.

Ника глянула на тонкие часики, подарок одного графа, который позже оказался упырём, но часы дарил ещё честным человеком. Стрелки показывали 5:51.

— Девять минут, — сказала она с нежностью. — Девять минут, и я в капсулу. Спать. Видеть сны про мир, где не нет корпоративов.

Свет мигнул первым.

Кислотные лучи в опустевших коридорах зарябили мелко и противно, потом начали тускнеть, будто у всего клуба садилась одна огромная батарейка. Басы в головах последних гостей растворились до тихого белого шума, похожего на дыхание спящего зверя.

«Полночь» уходила в спящий режим.

— Люблю это время, — Ника зевнула. — Ещё чуть-чуть, и…

Договорить ей не дали.

Из глубины технических коридоров, сквозь метры бетона и стали, поднялся вой.

Начался он с одного голоса, низкого, женского, полного такой тоски, что где-то внизу тихо заскулил секьюрити, стоявший слишком близко. Через секунду голосов стало три. Потом семь. Потом их стало невозможно сосчитать.

Многоголосый бабий плач заполнил клуб до краёв. Ни злости в нём не было, ни угрозы. Только скорбь, чистая и густая, как на деревенских похоронах, где голосят все разом и никто не притворяется.

А под этим плачем, вторым слоем, стучало то, от чего вяли уши даже у бывалых. Частое, яростное клацанье. Сотни зубов били о стекло и металл, мелко, взахлёб, как швейные машинки, сошедшие с ума.

На подносах у бара тонко запели хрустальные бокалы. Один не выдержал и лопнул.

Освещение зала дёрнулось, на мгновение налилось багровым, будто клуб сам решал, пугаться ему или нет, потом нехотя вернулось к розовому. Штрих-код на шее у Ники зачесался так, что она зашипела сквозь зубы.

Стрелки на часиках показывали 5:53.

Ника зажала уши ладонями. Марго только поморщилась, ей было проще, у неё уши отключались.

— Твою же мать! — прокричала Ника сквозь вой. — Опять Вдовушки истерят! У них там датчик давления сдох, что ли⁈

— Датчик я на той неделе меняла! — Марго убрала зеркальце в поясную сумочку. — Это всё вайб!

— У товара не бывает вайба, только срок годности!

Внизу уже отрабатывал персонал.

Зоя у бара наклонилась к проснувшемуся мажору. Тот вытащил лицо из блюдца с леденцами и вертел головой, пытаясь совместить два глаза в одну точку.

— А… а чё воет? Пацаны… чё воет-то, а? — бухтел он.

— Вентиляцию продувают перед закрытием, — нежно сообщила Зоя, промакивая ему щёку салфеткой. — Штатная процедура.

— А чего она… плачет?

— Фильтры импортные. Они всегда так. Санкции, сами понимаете.

Мажор покивал с лицом человека, которому только что объяснили устройство вселенной, и потянулся за новым леденцом.

За дальним столиком второй гость, покрепче и потрезвее, всё-таки привстал: