Еще одним человеком, помогавшим воплощать идеи Шанель в этой области, стал правнук писателя Гюго. Франсуа Гюго тоже был частью артистического сообщества, в котором вращался и его сводный брат: Кокто, Пикассо и многие другие, включая Габриэль, знали обоих Гюго. Жан Гюго был художником, иллюстратором, декоратором, в частности работал над некоторыми из спектаклей Кокто. Его дед, журналист, активно выступавший за отмену смертной казни и всячески поддерживавший своего знаменитого отца, тоже отлично рисовал, оставив потомкам изображения Виктора Гюго и его семьи. Из пятерых детей Виктора Гюго у него единственного были дети. Отец Франсуа и Жана воспитывался дедом; основываясь на этом опыте, Виктор Гюго написал книгу «Искусство быть дедушкой». Жорж Виктор-Гюго занимался живописью, написал две книги воспоминаний, но умер в полной нищете, оставив огромное количество долгов. Его первый сын, Жан Гюго, родился в браке с Полиной Менар-Дориан. Полина, как и ее мать, держала литературный салон, который посещали Эмиль Золя, Марсель Пруст, Жан Кокто и другие представители парижской богемы. Ювелир Франсуа Гюго родился во втором браке Жоржа Виктора-Гюго и весьма преуспел на поприще создания ювелирных украшений.
Но на организацию выставки бриллиантов Шанель сподвиг именно Поль Ириб. Он стал автором эскизов для всех выставленных украшений. Казалось бы, ранее Габриэль активно рекламировала (и носила сама) бижутерию — «фантазийную бижутерию», как она ее называла. Часто Габриэль в одном украшении использовала и «бижу», и настоящие камни, но предпочтение отдавалось искусственным драгоценностям. Известно несколько колких фраз, на которые Габриэль не скупилась, описывая любовь женщин к настоящим украшениям: «Это все равно, что носить вокруг шеи банковский чек» или «они заставляют меня думать о морщинах, дряблой коже богатых вдов, о костлявых пальцах, о смерти, о завещаниях». Но Ирибу удалось изменить взгляды Шанель. Конечно, не навсегда — эта выставка своей необычностью должна была лишь подстегнуть интерес к Габриэль и, конечно, к самому Ирибу. Нехарактерными для Шанель были благотворительные организации, для которых собирались деньги: «Благотворительное общество матерей» и «Помощь частных лиц среднему классу». В буклете с фотографиями моделей в приветственном слове Шанель попыталась объяснить, по какой причине организовывалась выставка, написав примерно следующее: «Самые разнообразные средства являются законными в профессии, которой я занимаюсь, при условии, что они работают только в истинном смысле моды. Причина, заставившая меня сначала представить бижутерию, состоит в том, что высокомерие в ту эпоху было легко достижимо. Это рассуждение стерлось в период финансового кризиса, так как для всех вещей возродилось инстинктивное стремление к подлинности, которая возвращается в своей истинной ценности в виде забавной безделушки. Если бы я выбрала бриллиант, то по той причине, что он представляет собой прозрачность, очень большую при очень маленьком размере, и я использовала со вкусом его сияние, пытаясь соблюсти баланс между элегантностью и модой».
Слова Шанель были написаны тогда же, когда появились следующие строки: «Зима, которую я провел на улицах — зима 1932–33, была не менее и не более суровой, чем любая другая зима; зимние холода похожи на родовые схватки — длятся ли они более долгий или более короткий промежуток времени, всегда существует одинаковое количество боли. В ту конкретную зиму шел снег и были заморозки; тысячи молодых людей, уволенные с работы из-за кризиса, боровшиеся за каждую копейку до последнего, в отчаянии оставляли эту борьбу… на скамейках и возле входа в метро группы измученных, голодных молодых людей боролись за жизнь. Я не знаю, сколько из них не выжило. Могу только сказать, что я видел. На улице Мадлен однажды я увидел, как ребенок уронил конфету, на которую кто-то наступил, затем мужчина нагнулся и поднял ее, вытер и съел»[38]. Как и во время Первой мировой, Габриэль удалось не просто выжить, но и заработать. И в той ситуации, действительно, фальшивые украшения никого бы не удивили — удивить можно было скорее бриллиантами. Несмотря на то, что выставка была благотворительной, она принесла Шанель очередной финансовый успех, ведь о ней снова написали в газетах и журналах. Ириб, конечно, разрабатывал дизайн украшений не бесплатно. Он любил одновременно и выполнять для женщины работу, и становиться ее любовником — на разный промежуток времени, иногда просто на период выполнения заказа. В самом деле, роскошь умирала, безработица наступала. Что же противопоставить этому, как не бриллианты? Шанель пользовалась любым предлогом, чтобы приписать роскоши спасительную роль. Было ясно, что она заговорила языком Ириба.
Габриэль не в первый раз встречалась с женатым мужчиной, не тяготившимся своими брачными узами. В этом плане ее роман с Ирибом походил на связь с герцогом Вестминстерским. Но разница была существенна: герцог не претендовал на финансы Габриэль, напротив, всячески выражал готовность помогать (другое дело, что в помощи она не очень нуждалась). По поводу Ириба Шанель предуп-реждали: он едва не пустил по миру вторую жену, которая вовремя рассталась с ним, поняв, что его измены и полное нежелание контролировать финансы никогда уже не исчезнут. Габриэль не была глупа, к тому же она не испытывала к Ирибу страсти, глубокой любви, что подтверждает ее внучатая племянница. Зачем же ей понадобился этот странный роман? Все говорили о помолвке, о том, что она наконец-то может выйти замуж. Дочь Андре Паласса так описывает ту ситуацию: «Она убедила себя в том, что влюблена, хотя на самом деле это было не так. Преобразуя, по своему обыкновению, реальность, она в результате сама почти поверила в свою мечту, настолько была охвачена желанием влюбиться еще раз. Она говорила нам о замужестве, однако мой отец испытывал сомнения. Мы в нашей семье были уверены, что она никогда не выйдет за него замуж». Интересно и другое: Ириб не развелся со своей женой, хотя та и покинула Париж, вернувшись с детьми в Штаты (второй ребенок у пары родился в 1928 году). Связь с Ирибом у Габриэль продолжалась примерно с конца 1931 года до лета 1935-го, когда он скоропостижно скончался. Таким образом, за все эти годы он не удосужился довести бракоразводный процесс до логического завершения, несмотря на уверенность всего окружения Габриэль в том, что она с Ирибом помолвлена.
Вернувшись в 1931 год, когда жена Ириба еще не покинула Париж и пара не афишировала свои отношения, мы увидим, что для свиданий Габриэль покупает усадьбу вблизи города у своей подруги Колетт. У Ириба характер был сложный. С одной стороны, он спрашивал Габриэль, зачем в ее квартире столько комнат, прислуги, предметов мебели, зачем сервируется гостям столько еды. «Терпеть не могу бесполезных людей, пустых расходов на роскошь и сложных человеческих созданий!» — говорил человек, который покупал себе «вуазен» с серебряными фонарями и белыми подушками, потом парусник «Майская красавица», потом дом в Сен-Тропе. Через некоторое время наступало безденежье, и он продавал авто, яхту, а потом и дом. В особняке «Ля-Жербьер» Ириб встречался с Габриэль недолго. Вскоре после покупки, овеянной печальными обстоятельствами, так как муж Колетт продал его из-за финансовых затруднений и частая его гостья в одночасье стала в нем хозяйкой, Габриэль подарила дом племяннику. Андре Паласс, в свою очередь, продал особняк сразу после войны, разведясь со своей первой женой.
В 1933 году Габриэль принимает решение возродить газету «La Temoin» («Свидетель»), которую Ириб выпускал с 1906 по 1910 год. Шанель всячески демонстрировала Ирибу свое расположение и поддержку, поэтому возрождение его любимого издания должно было стать очередным этапом на пути к замужеству. Газетой начал управлять сам Ириб, он же рисовал иллюстрации, а верстку осуществлял Андре Паласс. Но из-за крайне националистических взглядов Ириба газета особенного успеха не имела, выходила маленькими тиражами и фактически полностью спонсировалась Шанель. Первый номер вышел в декабре 1933 года, а последний в июне 1935 года, когда до смерти Ириба оставалось всего три месяца. За это время вышло 69 номеров, то есть газета выходила примерно раз в неделю. Возобновление выпуска можно было бы считать своеобразным жестом благодарности в адрес Ириба, если бы не один нюанс. 27 ноября 1933 года в лондонской «Таймс» вышла статья, в заголовке которой говорилось о предстоящей свадьбе Габриэль Шанель. Однако, вопреки принятому мнению, там не был указан конкретный мужчина: «Мадмуазель Шанель собирается выйти замуж за своего делового партнера». Это совсем не походит на официальное объявление о помолвке. Более того, это вообще не объявление, а статья о Шанель, о ее связи с герцогом Вестминстерским, с которым помолвка так и не случилась. Это совершенно логично, ведь «Таймс» — издание британское, и французской паре давать в нем объявление о помолвке совершенно необязательно. А вот порассуждать в очередной раз о слухах, муссировавшихся в обществе, о связи Шанель с самым богатым англичанином издание было не прочь. Да, на тот момент «деловым партнером» Габриэль являлся Ириб — ему даже было доверено представлять ее интересы в тяжбе с братьями Вертхаймерами, но, тем не менее, об официальном объявлении (к тому же о помолвке с еще женатым мужчиной) речь не шла.
