Проходит мимо меня, в хвост самолета, бросив на ходу:

— Я сейчас! Схожу отлить и обратно!

Валёк скрывается за перегородкой с ширмой, где у нас установлен гальюн — типа сортира. Обычная герметичная ёмкость с сиденьем и крышкой, куда можно, если приспичит, справить нужду большую и малую.

Сидеть на толчке приходится лицом по ходу полёта, практически упираясь носом в ширму. И, при любой нештатной ситуации. Например, неожиданном провале в турбулентность. Или парировании пилотами резкого порывистого шквала. Самолёт дёргается, и ты оттуда вылетаешь, стараясь удержать руками исподнее, которого на тебе надето, как на матрёшке.

— Давай! — я, чуть приподнимаю левый рукав Каэшки вместе со свитером, и смотрю на стрелки часов.

Они показывают без четверти пять утра.

По старой привычке, стучу пальцем по стеклу, и кричу Вальку:

— Только, по-бырому там, а не как, в прошлый раз! Мы на подлёте! Батя ждать не будет! А то, при посадке, тряхнёт так, что весь уделаешься!

— Да… помню я! — эхом отзывается мне радист, и задёргивает ширму.

Я встаю с лежака. Складываю его на шарнире, припечатав к борту, как раскладушку. Сматываю спальник, и кладу его на соседнее сиденье.

Кручу головой направо и налево. Энергично вращаю руками, чтобы размять затёкшие мышцы, и ловлю на себе ещё один взгляд. Уже исподлобья.

Такой, внимательный и недобрый взгляд. Человека, которого я увидел впервые, когда нам срочно приказали грузиться в неожиданно снятый с зимней консервации самолёт и лететь на «Восточную», чтобы…

А хрен его знает, для чего!

В марте на станцию уже никто не летает. Не сезон.

В двадцатых числах февраля заканчиваются все полёты, и самолеты, с зачехлёнными брезентом двигателями, ждут своего часа до короткого антарктического «лета», которое начинается в декабре.

Температура быстро падает за минус шестьдесят, а то и минус семьдесят, и дальше. Садиться на взлётную полосу при таком градусе — чистое самоубийство.

Перемороженный снег превращается в наждак, типа песка. Лыжи по нему толком не скользят.

Из-за этого не успевает образоваться водяная микроплёнка, чтобы уменьшить силы трения между подошвой и полосой. И, при любой остановке самолёта, лыжи намертво примерзают к насту.

И, тогда, никаких сил не хватит, чтобы сдвинуть борт с места.

Хоть тягачом его рви.

Монолит!

Точно шасси залили бетоном.

А если и удастся пойти на взлёт, то нормальную работу гидравлики и топливной системы нельзя гарантировать.

При такой температуре масло загустевает.

Металл становится хрупким.

Моторы тянут еле-еле.

Захлёбываются на разряженном воздухе.

Резко теряют в мощности.

И полосы не хватит, чтобы, как следует разогнаться, и набрать необходимую для отрыва Ил-14 скорость в сто двадцать километров в час.

Всё!

Амба!

Ты становишься пленником Антарктиды.

Вот только запасы станции не рассчитаны на то, чтобы к зимовщикам прибавилось ещё, как минимум, пять ртов членов экипажа самолёта. Да пять полярников, собранных в дикой спешке из тех на «Южной», кто ещё не ушел с кораблём на родину.

Поэтому, когда радист «Восточной» пропустил четыре сеанса связи подряд. (А он должен был выходить в эфир каждые три часа). И радиообмен не наладился, точно «Восточная» провалилась под лёд. На базовой станции забили тревогу. Не на шутку всполошились.

Чтобы такое произошло, должно произойти нечто экстраординарное!

Выходящее за рамки обычной аварии, если зимовщики не смогли запустить резервные дизель-генераторы и сообщить, что у них там приключилось.

Если только…

Мне, почему-то, именно сейчас, неожиданно, пришла в голову такая мысль:

«Полярники специально замолчали!».

Вот только, для чего?

Не знаю!

Они же там бурили скважину до самого глубокого и большого подлёдного озера Антарктиды.

«Добурились до «Восхода»? — думаю я. —Что-то там нашли?»

Ведь моя основная специализация, как медика-инфекциониста, — врач-исследователь, с упором на микробиологию.

А тема моей диссертации, которую я сейчас пишу:

«Влияние экстремальной окружающей среды на жизнедеятельность микроорганизмов, вирусов и бактерий».

Включая, условия их выживания в открытом космосе.

И Антарктида — идеальный испытательный полигон для таких исследований, с её почти невероятным холодом и стерильностью.

Размышляю дальше:

«Почему меня выдрали с «Молодёжной»? Отвлекли от моих исследований, и срочно, спец-бортом, перебросили на базовую станцию?»

Как мне тогда сказали:

«Ты уже два раза зимовал на «Восточной». И, вообще, с Антарктидой на «ты». Бывалый полярник. Даже с санно-гусеничным поездом ходил в поход на тысячу пятьсот километров».

«Так, — думаю я, — что ещё?»

«В моей группе есть радист. На случай, если на «Восточной», с ним, что-то случилось. Ещё есть механик-дизелист. До кучи — сварной. Без этого навыка на станции никуда».

«Кимчи — повар. А повар — это незаменимый человек при длительной зимовке».

Он в Антарктиде, как рыба в воде.

Приготовит всё, что угодно, из чего угодно.

Выносливый.

Столярить и слесарить умеет.

Водить трактор и тягач тоже.

Впрочем, как и мы все.

Да и других людей на базовой станции просто не было.

Наспех насобирали отряд, из кого смогли.

Кто уже уехал на Большую землю. Кто заболел. У кого опыта маловато.

«Ну, а ещё, — добавляю я про себя, — я — врач, прошедший суровую школу выживания в Афгане. Вплоть до боестолкновений с «духами». И с отличным знанием ледяного континента. Всё сходится! Не хватает только начальника нашей команды мечты».

Я смотрю на человека, который сидит в Каэшке особняком от нас. Поближе к передней части самолёта. И делает вид, что он спит.

Хотя, на самом деле, исподволь зыркает по сторонам, из-под низко надвинутого на глаза капюшона. Того самого человека, взгляд которого я на себе поймал.

Рядом с ним, на сиденье, лежит невзрачный серый чемоданчик-дипломат. И я теряюсь в догадках, на кой ляд он ему вообще понадобился в Антарктиде?

Этот человек появился на базовой станции внезапно. Практически, перед самым нашим вылетом.

Он явно прибыл на «Южную» впопыхах. И его сразу же привезли на вездеходе на взлётную полосу, к уже гудящему движками Ил-14.

Нам он представился коротко — Лев Зорин.

Ещё, что-то буркнул невпопад. Что-то неразборчивое. И поднялся на борт. Сразу же расположившись за кабиной пилотов, с правой стороны. Аккурат, за коморкой бортрадиста. Вольготно расположившись в пассажирском кресле первого ряда.

Случайно так сделал? Не думаю! Он хотел знать, о чём будет переговариваться экипаж в ходе полёта.

На зимовщика он не похож. Тщательно выбрит.

Мы же с ребятами, все бородатые. Заросшие. Прям, как лешие.

Загорелые и обветренные под антарктическим солнцем.

Даже Кимчи, и тот, что-то умудрился там жиденько на подбородке отрастить. Как он, когда-то мне сказал: «Какой же я полярник без бороды? Хоть накладную бери!».

А этот новичок — бледный. Точно с материка!

Судя по манере разговора и интонации, из Москвы. Уж мне-то этого не знать!

Держится очень уверенно.

Коротко пострижен.

На вид ему, так сильно за сорок.

Крепкий.

Среднего роста.

Лицо у него, словно выбито из гранита.

Черты резкие. Хищные. Как у древнеримских полководцев.

Но, больше всего меня поразили его серо-синие, колкие и холодные, будто неживые глаза. Прям, как две ледышки.

Он, почти не мигает. Взгляд у него цепкий. Настороженный. Изучающий, как у матёрого волчары.

Зорин сразу же дистанцировался от нас. Точно прочертив между нами невидимую черту.

Только перебросился несколькими общими фразами с Батей. Нашим КВС — командиром воздушного судна. С Женькой — вторым пилотом. Но мы зовём его Евгеном. И Павлом — бортрадистом.

Я, толком не слышал, что именно он им сказал. Был занят на погрузке. До слуха долетели только обрывки фраз: