Так вот, я отметаю теорию с древней формой жизни, и думаю, что существа, которых мы здесь увидели, это — полярники с «Восточной».

Вот только, что же могло с ними случится, чтобы они превратились вот в это?

Этому нет ни одного рационального объяснения. Какой-то феномен! Они живые, вопреки всему! Этого просто за гранью, чтобы теплокровное существо могло существовать при сверхнизких температурах без всякой защиты, типа меха, прослойки из толстого слоя подкожного жира или хорошо утеплённой одежды.

Это невозможно даже на клеточном уровне!

Человек, в среднем, на семьдесят процентов состоит из воды, большая часть которой находится в крови, легких, желудке, кишечнике, головном мозге и в мышцах.

При замерзании жидкости она кристаллизуется, увеличивается в размерах и просто разрывает все внутренние органы и сосуды изнутри.

С этим то и связана основная проблема со сверхдальними космическими перелетами. Все попытки заморозить человека, погрузить его в анабиоз, чтобы потом разморозить, и он снова мог жить, были неудачными. Точнее, на сколько я знаю, все попытки провернуть такое на мышах и крысах, а за затем и обезьянах, приводили к гибели подопытного.

Единственный вариант, который, чисто теоретически, мог бы сработать, то это — заменить кровь, и, вообще все жидкости в организме на некую субстанцию, которая не замёрзнет при сильном охлаждении.

А для этого нужно, сперва, обезводить тело, так сказать, произвести его полную дегидратацию, лишить воды, и, только потом, ввести это незамерзающее вещество, что-то вроде антифриза.

Это если посмотреть на ситуацию, в которую мы попали, с одной точки зрения, а с другой...

Я, краем уха, на уровне слухов, циркулирующих в научной среде, слышал о неком проекте «Заря». В рамках которого ученые искали способы расширить адаптационные возможности человеческого организма в условиях агрессивной внешней среды.

Представляете, солдат или колонизатор отдаленных планет, который не устает, не мёрзнет на холоде, практически не нуждается в сне, силён, как бык, и легко адаптируется к самым суровым условиям существования.

«А что, если, — думаю я, — это и было сутью этого секретного эксперимента, который решили провернуть в условиях Антарктиды на «Восточной»? Здешний климат для этого подходит идеально.

Что, если им это удалось осуществить в том закрытом модуле в виде «бублика»? Вот только, что-то пошло не так. Возникли побочные эффекты и, поэтому, сюда отправили нас, на разведку, и, видимо, уже списали в расход.

Поэтому Зорин нихрена мне и не говорит! Это многое объясняет в его поведении! И он знает, что это за силуэты. Часть выжившей команды со станции. Вот только назвать их людьми уже невозможно. Особи!

Неужели подобная участь ждёт и нас? И мы сами суём свои головы в раскрытую пасть льва!»

И... Я опять ушел в сторону от главного.

Смотрю прямо перед собой.

Фигуры всё ближе.

До их пересечения с нашим курсом десять метров. Пять!

Напряжение нарастает, и эта нервозность, как вирус, передаётся остальным, будто пробегает по связывающей нас веревке.

Моё сердце готово выскочить из груди, а дыхание перехватывает на морозе.

Один!

Батя проходит мимо них первым.

Мы следуем за ним. Стараюсь не смотреть в сторону тварей, чтобы не спровоцировать их атаку.

Только ловлю боковым зрением эти жуткие, в своей неподвижности, силуэты. Они не шевелятся. Непонятно, дышат ли они вообще.

Подробностей, что они из себя представляют, тоже не рассмотреть. Будто они покрыты туманом, который скрадывает их контуры.

Ветер свистит в ушах. Мороз пробирает до костей.

«Три… четыре… пять, — считаю я про себя шаги после того, как мы прошли мимо этих существ. — Шесть, семь, восемь».

Я, чуть оборачиваюсь. Они остаются на месте. Всё так же стоят, глядя, то ли на нас, то ли куда-то вдаль, как древние истуканы с острова Пасхи.

— Прошли, — шепчу я сам себе. — Одним делом меньше.

Гляжу на ребят. Они тоже идут, не поворачивая головы.

— Не расслабляться, — бросаю я им. — Впереди станция!

Никто мне не отвечает.

Мы перешли грань, отпущенную человеку его физическими возможностями, и дальше идём лишь запредельным усилием воли.

Ветер снова нарастает, но теперь, он будто толкает нас в спины, как бы стараясь нам помочь поскорее смотаться от этих фигур.

Впереди маячит «Восточная».

Огонь на станции уже не горит. Да он нам и не нужен. Все видно и так.

Серые безжизненные контуры жилых, научных и хозяйственных блоков с высоченной вышкой радиосвязи, отливающей серебром из-за наледи на ажурной металлической конструкции и тросовых растяжках.

Как я и предполагал, мы вышли к станции со стороны взлетно-посадочной полосы.

Нужно будет сразу забрать часть раскиданных на ней припасов. Всё, что сможем унести. За остальным вернемся позже. Когда запустим дизеля и, хоть немного, согреемся и обустроимся в одном из блоков.

Мы идём. Задыхаемся. Тащим носилки с Евгеном из последних сил, и только осознание того, что мы почти на месте, не дает нам упасть в снег замертво.

Фигуры остались позади. Там, в темноте, будто сама Антарктида ожила и пожрала эти тварей.

Ну, и хрен с ними! Туда им и дорога!

Мы доходим до края взлетки.

— Нам ещё немного осталось! — говорю я ребятам, и ноги сами собой несут нас туда, откуда мы начали свой путь после падения самолета.

В этот момент, пурга резко прекращается, будто кто-то нажал на кнопку и выключил это природное явление.

Ветер тоже утихает, а сквозь прореху в небесной хмари выглядывает полный диск луны, который взирает на нас бледным лицом мертвеца.

Призрачный лунный свет тотчас разгоняет тьму и серебрит снег, заставляя бежать по нему мириады искрящихся вспышек.

Эти вспышки бегут всё дальше и дальше, подсвечивая станцию, как при новогодней иллюминации, и мы теперь отчётливо видим «Восточную», до которой осталось всего ничего.

— Ну, хоть, что-то хорошее, — говорю я сам себе, и делаю следующий шаг.

Вдруг, Батя поднимает руку и резко останавливается. Остальные тоже замирают.

Я прохожу разделяющие нас несколько шагов, и встаю рядом с КВС, который смотрит себе под ноги.

— Глеб… — его голос заметно дрожит. — Смотри!

И Батя вытягивает руку, пальцем показывая на нечто такое, во что я отказываюсь верить первые несколько секунд.

Я вижу следы!

Вереницу из одиночных отпечатков босых человеческих ног, которые тянутся из глубины ледового поля в сторону станции.

Судя по глубине следов этот... у меня язык не поворачивается назвать это нечто человеком, явно небольшого веса. Раз наст выдержал вес тела и не провалился слишком сильно.

Существо было одно. Шло быстро. Уверенно. Явно зная, куда оно направляется. И прошло оно, совсем недавно. Следы еще не замело снегом, и они отчетливо выделяются на первозданном насте.

— Как думаешь, — почему-то шепотом спрашивает меня Батя, — что это такое?

— Человек! — резко отвечаю я.

— Ты... — Батя запинается, — рехнулся?! По-твоему, что, эта тварь разгуливала здесь босиком в минус семьдесят градусов? Без обуви и без одежды? В антарктическую метель?! Это же — невозможно!

— Ты видишь тоже самое, что и я, — быстро говорю я Бате. — Это — следы босых человеческих ног! А я привык доверять своим глазам!

К нам, на нашу перепалку, подтягиваются остальные.

Ребята тоже смотрят на следы, и также, как и я, не верят в то, что они видят. А поверить придётся!

Первым молчание нарушает Дед:

— Это что еще за херня? — спрашивает он меня.

— Следы, — цежу я, — человеческие.

— Вижу, что не белого медведя! — злится Дед. — Тем более, они здесь не водятся! В этой части Антарктиды вообще ничего не водится!

— Кроме людей! — бросаю я.

Обстановка накаляется. Мы все взвинчены до предела и, достаточно небольшой искры, чтобы всё здесь влетело к чертям собачьим!

— Погодь! — в разговор вступает Зорин. — Док, — обращается он ко мне, — ты можешь объяснить это с точки зрения науки?