Осторожно промокаю рану салфеткой. Проверяю края, нет ли там осколков кости и инородных тел. Всё чисто.

— Обработано, — говорю я. — Теперь, накладываем повязку! Валёк, дай мне бинт!

Я, вопросительно, смотрю на парня, одновременно поймав на себе удивлённый взгляд Кимчи, но он сразу же понимает, что я задумал.

— А?.. Чего?.. — парень, как обычно, тормозит, и мне нужно вывести его из этого состояния прежде, чем мы пойдём на «Восточную».

— Бинт мне давай! — рявкаю я. — Живо!

Валёк вздрагивает от моего окрика и это приводит его в себя. Если до этого он тупо стоял в проходе и иногда садился на сиденье штурмана. И, вообще, как бы находился не здесь, то сейчас он включается в общую работу.

— Держи, Глеб! — парень протягивает мне бинт, который он выудил из аптечки.

И я начинаю накладывать повязку, стараясь не давить на травмированную область головы Евгена.

Первый слой фиксирующий, вокруг головы, через лоб и затылок. Второй прикрывает рану. Третий закрепляющий.

Я бинтую пилота быстро, аккуратно, но плотно. Проверяю, не передавил ли я намотку, просунув под бинт указательный палец. С трудом, но он проходит. Значит, всё нормально.

— Так, — говорю, закончив с повязкой. — Теперь, аккуратно снимаем его с кресла и пакуем в спальный мешок. Дед! Принеси его из грузового салона, и куртку ещё захвати, и тёплых вещей побольше! Шарф там. Шапку! Он не будет двигаться во время перехода, и нам нельзя допустить, чтобы он обморозился!

— У меня есть свитер! — быстро говорит Илья.

Штурман бросается в свою коморку и возвращается с одеждой.

— А у меня, пуховые варежки!

Радист, не дожидаясь ответа, выбегает из кабины и приносит такие добротные рукавицы, явно сшитые на заказ.

В общем, все в деле. Все заняты. Включились по полной.

А я продолжаю руководить отрядом.

— Кладём его на бок! Да! Так! Осторожнее! Надеваем на него КАЭшку. Теперь в спальник! Алтай, поддерживаешь ему голову. Кимчи, помогаешь мне его перевернуть. Батя, держи ему ноги!

Мы аккуратно укладываем Евгена в спальный мешок. Кутаем его. Обкладываем со всех сторон тёплыми вещами. Надеваем ему на голову еще одну вязаную шапочку.

Я, ещё раз, проверяю у пилота пульс. Он ритмичный. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Слабый, но стабильный.

«Только бы избежать отёка лёгких и дотянуть до станции! — думаю я. — Иначе, нам его не спасти!»

Я снова бросаю взгляд на раненого, и… в этот момент, я замечаю у Евгена, кое-что странное, от чего кровь стынет у меня в жилах.

Его глазные яблоки за плотно закрытыми веками. Они едва заметно подрагивают, как если бы он водил глазами туда-сюда, из стороны в сторону.

С некой, математически выверенной периодичностью. Быстро и ритмично.

Вот так:

Раз, два, три. Пауза.

Направо, налево, снова направо. Остановка и снова по кругу.

Раз, два, три. Пауза.

Словно, кто-то их дёргает за невидимые нити.

Я задерживаю дыхание, наклоняюсь ближе, делая вид, что проверяю повязку. Присматриваюсь. Да, точно!

Теперь глаза вращаются вот так:

Вверх, вниз. Пауза.

Вверх, вниз. Пауза.

Как метроном. Точно подавая некий сигнал. Вот только, кому?!

А потом замечаю ещё одну деталь. Под кожей на виске, прямо над линией раны, слабо пульсирует тёмный узор. И это, — не сетка вен.

Тонкие линии, будто прочерченные чёрной тушью, складываются в симметричный геометрический рисунок. Типа паутины. Он появляется и исчезает, пульсируя в такт с подрагиванием глазных яблок.

Никто из ребят этого не заметил. Только я.

«Что это? — размышляю я. — Новая стадия заражения? Или оно начинает проявляться в открытую, пока мы уверены, что Евген просто без сознания?»

Я резко отступаю от пилота, будто это может передаться и мне, как зараза. Делаю вид, что я протираю очки. Поднимаю голову и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он смотрит на меня не мигая, и от этого взгляда веет, чем-то леденящим. Даже угрожающим. Так смотрит бойцовый пёс, перед тем, как на тебя броситься.

— Всё, закончили! — громко говорю я. — Теперь сооружаем носилки и выдвигаемся. У нас, каждая минута на счету!

А сам думаю:

«Кого же это мы потащим на станцию? Что у Евгена находится внутри?»

Глава 12. Обратной дороги нет

— Работаем быстрее! — командую я. — Раз, два! Взяли! Давай!

Мы, все вместе, прямо на руках, несём Евгена к выходу из самолета.

Со стороны это похоже на то, как будто жрецы тащат мумию. Вот только всё это действо происходит в Антарктиде. В минус семьдесят градусов за бортом, а на каждом из нас надето столько одежды, что зимой её хватило бы на несколько человек, где-нибудь в средней полосе СССР.

Ни охнуть, ни вздохнуть. Плёвое дело для трёх мужиков в обычном климате, здесь, в точке абсолютного холода, превращается в настоящую пытку для четверых.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия, того гляди лопнут, а дышать так тяжело, будто ты уже пробежал марафон.

Любая физическая нагрузка множится на десять. И это мы еще не двинули на станцию по пути, где ты, то проваливаешься в снег чуть ли не по пояс, идя сквозь ледяные торосы, то пытаешься найти любое укрытие, чтобы спрятаться от шквалистого ветра.

— Пока кладем его на полку! — говорю я ребятам, когда до выхода из самолёта остается несколько шагов. Нам нужны носилки. Осмотрите отсек. Ищем всё, что подойдёт, чтобы их быстро сделать!

Ребята расходятся. Я же наблюдаю за состоянием пилота, чтобы, если что-то пойдет не так, успеть вовремя среагировать.

Но, я сам себя обманываю. Это — скорее всего, некий карантин. Я хочу оградить отряд от Евгена, будто он — прокажённый, и приму на себя удар первым. Опять же, если, что-то пойдет не так. Например, он…

Мне не приходит в голову ничего путного. Решаю для себя, что буду действовать по обстоятельствам. А там, как пойдёт.

По отсеку разносятся чертыхания и негромкий говор. Каждый занят своим делом, что мне было и нужно. Так проходит минуты три.

Полярники и экипаж даром время не теряли. Они возвращаются с «уловом».

Зорин нашел две длинных металлических трубы, длиной метра в два, уложенных вдоль борта. Видимо, — это были остатки, какой‑то ранее разобранной конструкции.

Кимчи обнаружил свёрнутый рулон брезента и несколько ремней от креплений для груза.

Валёк вытащил из-под обломков ящиков несколько целых деревянных планок.

Дед нашел моток крепкой верёвки, а Батя вместе с радистом и штурманом, открутили от борта одну из откидных полок.

— Отлично, — киваю я. — Алтай и Дед, привяжите деревянные планки к полке, наподобие ламелей, как у кровати, через каждые тридцать-сорок сантиметров. Затем примотайте этот лежак к металлическим трубам. Это будут типа жерди, за которые мы и возьмемся. Кимчи, расстели между ними брезент и пришнуруй его края ремнями к трубам. И мы привяжем к этим носилкам Евгена. Батя, Илья, Павел, — обращаюсь я к командиру, штурману и радисту, — когда мы закончим, вы первые вылезаете из самолёта и примите его у нас. Так сказать, передадим вам раненного из рук в руки.

Я, уже по привычке, командую ребятами, как если бы это было моё армейское отделение, хотя изначально планировалось, что, когда мы высадимся, то главным станет Зорин.

Чрезвычайная ситуация всё расставила по своим местам. Здесь нужен человек с антарктическим опытом и медицинским образованием, иначе можно таких дел наворотить.

И Зорин не возражает такому раскладу. Пока не возражает... Явно смекнув, что вмешиваться сейчас, — себе дороже, и он может похерить всё дело, а вот уже на станции, когда мы её запустим, можно будет и покомандовать.

Работа идёт быстро.

Зорин и Дед скрепляют планки и привязывают их к полке, а уже её к трубам.

Валёк им помогает.

Я и Кимчи раскатываем брезент и пришнуровываем его к полке, соорудив нечто вроде кокона, куда можно засунуть Евгена в спальнике, а затем нести его на «Восточную».