Если я, хоть немного, разбираюсь в психологии, а особенно в поведении людей в стрессовой ситуации, то моя последняя фраза, должна помочь Бате скинуть с себя чувство вины.

— Ты уверен, Глеб? — тихо спрашивает он меня.

Я ему не отвечаю, просто киваю.

Замечаю, как предательски заблестели глаза у Бати, и он быстро утёр их тыльной стороной ладони.

— За дело! Время! — я хлопаю в ладоши, чтобы вывести ребят из лёгкого ступора, в который они впали.

Дед с радистом и штурманом снова поднимает тело Тимофея с пола и уносят его в грузовой отсек.

Я же остаюсь стоять на месте, чувствуя, как у меня в груди ворочается тяжёлый ком.

Думаю:

«Если метка есть даже у мёртвого, значит она, не просто маркер, она — часть, чего-то большего. Может ли она быть неким маячком? Что-то вроде канала связи, который активен даже после смерти носителя? И… может ли мёртвый, быть… не совсем мёртвым?»

Мне становится не по себе от этой идеи.

Я провожаю взглядом ребят, которые уже вынесли тело Тимофея из кабины и бросаю взгляд на Батю, Зорина, Валька и Кимчи. На живых.

Размышляю дальше:

«Скорость заражения просто невероятна! Как это происходит? Как?! Передаётся ли это через контакт с инфицированным? Через вдыхание воздуха? А может быть, через органы зрения? Звучит безумно, не так ли?»

Мысли проносятся у меня в голове со скоростью молнии. Как пули. Буквально за несколько секунд, точно я их выплёвываю, нажимая на спусковой крючок калаша, целясь в своего врага.

Пока я думаю, я готовлю стетоскоп, и делаю вид, что проверяю его, чтобы купить себе еще немного времени.

«Или, хуже того, — предполагаю я, — через смерть? Что, если гибель носителя запускает, какой‑то скрытый процесс? Выступает неким ускорителем? Как выброс спор у гриба? Что, если смерть, — это не конец, а всего лишь переход из одного состояния в другое, а?»

Идеи так и сыплются из меня. Я отбрасываю одну, чтобы тут же ухватиться за другую.

Вспоминаю полярника, который сначала убил напарника, а потом сжёг себя. Будто выполнил некую программу, и, что‑то выпустил из себя, вместе с тем дымом? А ведь мы им дышали, как раз в тот момент, когда выпрыгнули из самолёта и эти клубы низко стелились над взлётной полосой. Ветер, как раз дул в нашу сторону.

Может быть, может быть…

Если это так, то все мы находились рядом с телом и уже подверглись новому воздействию. Дышали воздухом, которым дышал Тимофей. Касались металла, которого касался он. Стояли в том месте, где находился он. И уже получили свою дозу вируса, который находился в его теле. Типа, как радиоактивное заражение, через контакт с загрязнённым объектом.

Эта гипотеза имеет право на жизнь.

Но, пауза уже затянулась. Я сам сейчас веду себя, как чокнутый!

В этот момент в кабину возвращаются Дед, Павел и Илья, и я, сам от себя этого не ожидая, выдаю:

— Вы не снимали перчатки, когда переносили Тимофея?

— Нет, — медленно и настороженно отвечает Дед.

— Куда вы его положили? — я стараюсь не выдать голосом, что я взволнован.

— В спальник, — быстро отвечает штурман, — и застегнули молнию, и привязали его к полке, чтобы не упал с неё.

— Ты бы ещё сказал нам, чтобы мы его в плёнку завернули и синей изолентой перемотали! — злится Дед.

— Надо будет, — цежу я, — скажу!

Батя хмурится:

— Ты что, Глеб, совсем с катушек съехал?

Я пристально смотрю ему в глаза.

— Может быть, и так, — я обостряю ситуацию, — но, пока я не пойму, что произошло на станции, вы будете выполнять мои приказы!

Ребята смотрят на меня так, будто я действительно попёр против них.

Я уже и сам не пойму, что со мной происходит,

И, в этот момент, меня пронзает, будто ударом тока:

«Мертвец! Он нас меняет! Будто в нём, до сих пор, происходит, какая-то скрытая активность!».

***

Я закидываю эту идею в самый дальний закоулок своего разума. До лучших времён. Слишком безумно всё это звучит, и возвращаюсь к делам нашим грешным.

Нужно, как следует, обследовать Евгена, и постараться найти аномалию в его состоянии.

— Теперь, качай тонометр! — говорю я Кимчи. — Как я тебе, когда-то показывал.

Кореец начинает методично сжимать «грушу». Я же прикладываю металлическую «головку» стетоскопа к локтевому сгибу пилота. Ловлю точку пульсации плечевой артерии. Вставляю слуховые «оливы» в уши. И, в тишине, будто прямо у меня в голове, раздаётся приглушённое биение.

— Ещё немного, Кимчи! — командую я. — Так, теперь ещё на тридцать выше.

Стрелка манометра тонометра медленно ползёт по циферблату:

«140, 150, 160»

Мысленно отсчитываю я значения на приборе.

Кимчи мне кивает.

— Готово!

— Давай!

Я, плавно, приоткрываю клапан на тонометре. Воздух выходит со слабым шипением и стрелка медленно уходит влево.

Вслушиваюсь. Тишина… И, вдруг, я различаю чёткий и ритмичный стук. Первый отчётливый тон.

— Девяносто, — отмечаю я вслух, отметив значение на манометре. — Систолическое давление. Верхнее.

Стуки продолжаются, становятся глуше, теряют резкость. Я не свожу глаз со стрелки. Ещё несколько ударов, и последний, едва уловимый звук, словно тает в тишине моего сознания.

— Шестьдесят, — фиксирую я, вглядевшись в цифры на шкале манометра. — Диастолическое. Нижнее.

Снимаю манжету, и стравливаю остатки воздуха с тонометра.

Евген всё ещё выглядит, как мертвец, хотя он и живой. Ничего странного, применительно к его состоянию, я не заметил.

Вот только…

То, что находится у него внутри, может ли оно имитировать нормальность, чтобы ничем себя не выдать, а?

Отличная способность, чтобы выжить в экстремальной ситуации, и.… среди своей добычи.

— Девяносто на шестьдесят, — резюмирую я, поймав на себе напряжённые взгляды ребят. — Гипотония. При черепно‑мозговой травме это — тревожный сигнал.

Параллельно, я проверяю пульс на сонной артерии Евгена, прижав к ней подушечки среднего и указательного пальца, и засекаю время по своим часам.

— Пульс ритмичный, — монотонно говорю я так, чтобы меня хорошо слышал, стоящий рядом со мной Зорин, — около шестидесяти пяти ударов в минуту, но слабый. Кожные покровы прохладные, слегка липкие, — продолжаю я озвучивать признаки, как для протокола, прям чувствуя, как Зорин внимательно за мной следит, чтобы я его не обманул, и не накинул Евгению лишних баллов, которые отделяют его от возможности остаться здесь, или же от перехода на «Восточную».

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подготовь бинты и антисептик. Будем обрабатывать ему рану.

Я специально стараюсь задействовать всех по максимуму, чтобы никто не остался без дела. Когда ты работаешь и выполняешь приказы, то нет времени на размышления. Именно то, что мне сейчас и нужно в данной ситуации.

— Так… так… — начинаю я, чтобы привлечь к себе внимание. — У Евгена черепно‑мозговая травма средней степени тяжести. Гипотония. Очень низкое давление. Признаков внутричерепной гипертензии нет. Возможно сотрясение, но, ничего критического! — это я уже добавил для Зорина, хотя и не уверен, что у пилота нет сильного ушиба мозга с кровоизлиянием. — При надлежащем уходе, он быстро пойдёт на поправку. Нужно его перевязать и срочно доставить на станцию. Алтай, — говорю я Зорину, — давай, включайся! Держи ему голову ровно, зафиксируй шею! Очень аккуратно, без резких движений!

Зорин наклоняется и осторожно поддерживает голову пилота. Я снимаю окровавленную повязку. Ткань прилипла к краям раны, и мне пришлось аккуратно отмочить её небольшим количеством физраствора из аптечки.

— Рана глубокая, — комментирую я все свои действия, опять же, чтобы вовлечь полярников и экипаж в действо. — Удар был по касательной. Кровотечение остановилось, видимо, само собой. Обрабатываю её антисептиком. Кимчи! Дай мне флакон с раствором хлоргексидина.

Кимчи протягивает мне флакон. Я обильно орошаю рану раствором. Жидкость, смешиваясь с запекшейся кровью, шипит, и образует розоватую пену.