Я чувствую, что я ухватился за конец нити, которая может вывести меня из этого лабиринта загадок. Остаётся только распутать клубок и выйти на исходную точку — в место, откуда всё и началось. На «Восточную»!

Отпускаю веко пилота, и отвожу от него взгляд, стараясь никак не выдать пробивающий меня озноб.

Сейчас, я должен вести себя, как ни в чём не бывало. В конце концов, всё это — лишь моё предположение. Гипотеза. Нужно собрать больше информации. Что это такое? Откуда оно пришло? Это — вирус, или, нечто иное? Как оно действует? На что влияет? Есть ли инкубационный период? Как, и с какой скоростью оно распространяется? Смертельно или нет? А главное, — какая во всём этом роль умников с Большой земли? И, черт возьми, чем они тут вообще занимались на станции, в этом «лунном» модуле?

Поэтому я говорю ровным и, нарочито спокойным голосом:

— Реакция на свет есть. Замедленная, что ожидаемо при такой травме. Но, ничего критичного нет. Сейчас я заменю у него повязку, проверю его состояние, и мы будем готовиться к возвращению на «Восточную».

— Алтай, — кидаю я Зорину, отдав ему фонарик, — Кимчи! Вы мне помогаете! Остальные, — я смотрю на мёртвого бортмеханика, — осторожно перетащите Тимофея в грузовой отсек и положите его на полку так, чтобы он с неё не скатился. Если нужно, привяжите тело ремнями!

— Ты хочешь оставить его здесь?! — жестко спрашивает меня Батя. — Как ненужную вещь?!

— Да! — рублю я, зная, что нужно пресечь этот «бунт» в самом зародыше. — Нам о живых нужно думать! Ты сам понимаешь, нам не дотащить до станции двоих!

— Я сам его потащу! – упирается Батя.

Ситуация накаляется. Никто не решается вмешаться в мой с Батей конфликт. Даже Зорин молчит. Просто наблюдает, что будет дальше, и как я все это разрулю.

Я понимаю, что в Бате взыграло чувство вины, и он не прислушается к голосу холодного разума. Тем самым, он хочет искупить, как он думает, свой грех, перед погибшим из-за него бортмехаником.

— Батя, — начинаю я, заметив, как вздрагивает командир, который смотрит на меня волком, — я сейчас говорю тебе, не как твой друг, а, как врач! Тимофея уже не вернуть. Буря усилилась. За бортом минус семьдесят и температура продолжает падать.

Скоро самолёт превратится в морозильник. Нам нужно отмахать полтора километра обратно на «Восточную, на которой непонятно, что вообще произошло. Скорее всего, там нет света и тепла. И.… — я замолкаю, а потом снова продолжаю: — и никого не осталось в живых! Помощи нам ждать неоткуда и рассчитывать мы можем только на себя! Нам нужно сэкономить силы, чтобы выжить самим! Как запустим станцию, вернемся за ним, и я понесу Тимофея вместе с тобой!

Я тяжело дышу. Столько говорить на морозе и, при недостатке кислорода, очень тяжело. Приходится выдирать из себя каждое слово, которое, как бы примерзает к твоей глотке.

Батя тоже тяжело, надсадно, и с хрипом дышит. Сжимает и разжимает кулаки. И я внимательно слежу за его поведением, чтобы не прозевать момент, когда он может на меня кинуться.

Чем не поведение, как у того полярника на станции, который выстрелил из ружья в своего товарища?

Остальные смотрят на нас. Либо же боятся спугнуть то хрупкое равновесие, которое сейчас установилось в кабине Ил-14.

Я же отмечаю про себя, что поведение Бати резко изменилось. Всегда хладнокровный и рациональный он, сейчас, сам на себя не похож.

Слишком легко он впал в гнев и ярость. И это не объяснить пережитой им авиакатастрофой и его психоэмоциональным состоянием.

Скорее, что-то спровоцировало его на это. Что-то, что сидит у него в голове! Нечто внутри!

— Хорошо, — нехотя произносит Батя, — будь по-твоему!

— Договори… — я обрываю недосказанное мной слово, едва я услышал:

— По-твоему! — неожиданно, эхом и вполголоса, зачем-то вторит Бате штурман.

И у меня, от этого двойного ответа, почему-то перехватывает дыхание, а за грудиной разливается свинец, как при начинающемся сердечном приступе. Вот только это — другое.

Ребята тоже слышали эти слова, но, как мне кажется, не придали этому значения.

Никто, кроме Зорина, который, сначала, бросил короткий взгляд на Илью, а затем посмотрел на меня, и я сразу же вспомнил его фразу, которую он мне тогда прошептал в самолете:

«Нас… ждёт… лёд!..»

От этого у меня по загривку пробежал холодок, а в голове, будто взрывается фейерверк.

«Он знает! Чёрт возьми! Он знает! Всё к одному!»

Мысли ударяют меня, как разряды электричества.

Одна за другой. Одна за другой.

Смотрите сами:

«Что мы имеем на данный момент? Синхронность. Повторяемость. Механистичность. Будто кто-то, или что-то задало людям программу. И теперь, они воспроизводят фразы, словно заевшие грампластинки.

Батя и Илья. Один сказал, а другой повторил фразу. Как болванчик. Просто воспроизвёл её, хотя в этом не было никакой необходимости».

Я быстро перевожу взгляд с одного на другого, будто пытаюсь найти в них, какой-либо изъян.

Батя всё ещё тяжело дышит, но его взгляд стал прежним, словно кто-то, выключил рубильник. Вырубил режим ярости. Приказал ему затаиться, чтобы… Он снова стал человеком, и, ничем себя не выдал?

Илья же стоит неподвижно. Его взгляд чуть расфокусирован. Губы чуть подрагивают, словно штурман всё ещё прокручивает в голове фразу, которую он произнёс.

Я стараюсь думать обо всём этом, как о заболевании, которое я должен купировать, как врач-инфекционист.

«А что если, — прикидываю я, — это — не единичный случай? И, на Большой земле, знают, что здесь случилось? Пусть, и не во всех деталях, но они уже были знакомы с первоисточником. И… — я развиваю свою мысль дальше, — поэтому, прислали сюда Зорина с секретным заданием, выяснить, что произошло на «Восточной»? Чтобы он, уже на месте, оценил обстановку и подготовил доклад, как прошел секретный эксперимент?»

Я сглатываю горчащую слюну, и продолжаю размышлять, пока у меня ещё есть такая возможность.

Мысли выстреливают в голове с пулемётной скоростью:

«Если это — заражение? Не вирус в классическом понимании, а что-то иное. — Некий паразит, который внедряется в мозг? Что-то, что захватывает сознание человека. Меняет поведение и заставляет повторять команды, исходящие, из некого базового объекта? Пусть это будет, для простоты понимания, матка, как у пчел. А точки в зрачках пилота — это лишь видимый маркер?»

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

«Спокойно! Ничем себя не выдавай! Веди себя, как обычно! Действуй, как человек!»

— Тогда, — я снова обращаюсь к ребятам, — действуем, как договорились! Я осматриваю Евгена, делаю ему перевязку, и мы уходим на «Восточную». Батя, аптечку! — коротко бросаю я, не отрывая взгляда от мертвенно-бледного лица пилота.

Батя мне кивает. На мгновение отворачивается, и достаёт жёсткий футляр из-за панели аварийного оборудования, находящийся рядом с его креслом.

Оказывается, он закрепил там аптечку ещё перед началом полёта, чтобы она не мешала экипажу и всегда была под рукой в случае ЧП.

— На, — Батя, как ни в чём не бывало, протягивает мне компактный кейс тёмно-зелёного цвета, размером с толстенную книгу, типа справочника или энциклопедии, и тиснёной надписью сверху: «Аптечка бортовая».

— Отлично! — говорю я, взяв футляр.

Быстро щёлкаю замком и открываю крышку. Осматриваю содержимое, пока мои друзья вытаскивают труп бортмеханика из кабины.

Внутри аптечки всё находится на своих местах: бинты, антисептики, тонометр, стетоскоп, неврологический молоточек, жаропонижающие средство, обезболивающее, успокоительное и таблетки под язык при проблемах с сердцем.

Достаю тонометр, стетоскоп, бинты и антисептики.

— Алтай, держи фонарик ровно! — говорю я Зорину. — Кимчи, накачивай манжету! Будем мерить давление!

Я отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, как слегка подрагивают мои пальцы, и снова склоняюсь над Евгеном, а сам думаю: