Излишняя веселость. Расслабленность. Даже бесшабашность. Будто мы, рискуя своей жизнью, находимся не в точке абсолютного холода, без возможности отсюда выбраться, а в грёбанном турпоходе! Хотя, вот, в кабине, прямо у наших ног, лежит тело бортмеханика! Нашего товарища, который был жив ещё час назад! А мы позволяем себе шутить, и даже не обращаем внимание на мертвеца, будто это происходит с нами каждый день.

Словно мозг включил некий защитный механизм, чтобы мы, раньше времени, не сошли с ума, да?

Я закидываю эту мысль в самый дальний закоулок своей памяти, чтобы извлечь её из него потом, когда для этого будет подходящее время.

А сейчас, возвращаемся к осмотру пилота.

Я приоткрыл веки Евгена очень медленно. Будто опасаясь, что из его глаз, прямо на меня, может выпрыгнуть…

Что может выпрыгнуть?

Что?.. Что?.. Хрен в пальто!

Я уже настолько проникся этим местом, что ожидаю от Антарктиды всё, что угодно. Даже абсолютно нереального. Тем более, после всего того, что с нами произошло, нужно быть готовым к самому худшему. Даже к такому, о чём ты даже не можешь подумать.

Поэтому, я заглянул в глаза второго пилота с максимальной осторожностью. Как если бы в них находилась ядовитая змея.

И…

Ничего!

Точнее, я не увидел в них ничего необычного, чтобы могло меня насторожить.

— Зрачки расширены, примерно на пять шесть-миллиметров, — громко озвучиваю я свои наблюдения, больше для себя, чем для полярников. — Реакция на свет есть, но, замедленная, — я, то приближаю, то удаляю фонарик, попеременно от правого и левого глаза Евгена, и продолжаю комментировать свои действия и наблюдения: — Так... Вот... Произвожу осмотр дальше, — я заглядываю в глаза человека. — Сначала его зрачки едва заметно сужаются, а потом, медленно возвращаются к исходному размеру. Это может указывать на черепно-мозговую травму средней степени тяжести, — заканчиваю я.

— Он придёт в себя? — спрашивает у меня Батя. — И, нехотя, добавляет: — Как и мы с ребятами?

«Что он имел ввиду? — думаю я. — Он, что-то помнит о том — изменённом состоянии, в котором он находился до того, как стал самим собой? Или же мне реально удалось убедить и полярников, и экипаж в том, что их поведение было вызвано шоком после удара об поверхность, а? Кто знает? И снова ни одного ответа на кучу вопросов! Буду исходить из того, что Батя реально, просто спросил, без всякой задней мысли».

— Должен, — отвечаю я, — вот только, когда это случится, я точно сказать не смогу. Слишком много неизвестных. Будем надеяться, что у него не произошло кровоизлияние в мозг, и не образовалась внутричерепная гематома, которая будет всё время давить на его лобные доли. Иначе, без оперативного вмешательства, это будет невозможно купировать.

— Ты говоришь о трепанации черепа? — продолжает Батя, и в его голосе я слышу плохо скрываемое волнение.

— Да, — киваю я, — чтобы откачать кровь и убрать излишнее давление на мозг. Но такое можно провернуть только в условиях стационара, а не на вусмерть вымороженной станции. Тем более, — я выдерживаю паузу, чтобы акцентировать на этом внимание полярников и пилотов, — я — не нейрохирург!

— А прогноз по нему можешь дать? — вворачивает Зорин.

И, по его интонации, я догадываюсь, что он проигрывает в уме все возможные варианты развития событий. Включая и такой, что, если, это будет мешать выполнению его задания, он, без колебаний, оставит Евгена здесь.

— Прогноз, — в моём голосе звенит сталь, — благоприятный! Ему только нужен покой и отдых, и тепло, и, как можно быстрее!

— Мы что, потащим его на себе на станцию? — с трудом выдавливает из себя Валёк.

— Угу, — я киваю, — другого выхода у нас просто нет. — А теперь…

В этот момент, меня, будто кто-то пихает под руку, и я смотрю на Евгена ещё раз. Словно некто мне сказал:

«Ты, что-то упустил!»

— Что... теперь?.. — удивленно спрашивает меня Батя. —Глеб?..

Слова повисают в воздухе, и я понимаю, что пауза затянулась.

Мне нужно, что-то срочно ему ответить!

— Сейчас! — быстро говорю я. — Минуточку!

Я решаю осмотреть глаза второго пилота ещё раз. Благодаря, (реальному или нет), голосу в голове, вспомнив о том, что в них, моё внимание привлекла одна очень странная деталь, которой я, списав это на своё утомление, сразу не придал значение, подумав, что это мог быть просто оптический обман.

Снова, демонстративно, свечу фонариком в глаза Евгена.

— С ним, что-то не так? — с нажимом в голосе произносит Зорин.

Он явно уловил подвох! А у него, прям звериный нюх на такие вещи!

— Да… нет, — отмахиваюсь я, — но лучше ещё раз убедиться, чтобы решить уже наверняка!

Не дожидаясь ответа, приступаю к новой проверке зрачков пилота, надеясь на то, что ранее, в сумраке, царящем в кабине, да ещё стоя под неудобным углом, мне это просто показалось.

Чувствуя, как все на меня смотрят, навожу на зрачки Евгена луч фонарика. Приглядываюсь к ним. Протираю не вовремя запотевшие очки. Фокусирую взгляд, стараясь даже не дышать, и…

«Чёрт! — ругаюсь я про себя. — Не показалось!».

То, что я увидел, реально, очень необычно. Если не сказать запредельно в своей чужеродности.

Смотрите сами. В центре каждого зрачка человека, в самой глубине глаза, мерцает крошечная тёмная точка, размером намного меньше булавочный головки.

Да, чёрное в чёрном и, тем не менее, эту точку, если к ней, как следует присмотреться и навести на зрачки прямой и яркий луч света, можно рассмотреть.

Видимо, из-за её отражающей способности. Или же, наоборот, из-за поглощающей, словно точка может впитывать в себя свет.

Хрен сейчас разберешь!

Микроскопическая впадина. Идеально круглая и, будто залитая антрацитом.

Она не исчезает при смене угла освещения. Не смещается при движении зрачка, а висит в нём, как посторонний объект, встроенный в саму структуру глаза.

Я задерживаю дыхание. Приближаю фонарик чуть ближе к зрачкам, и проверяю их ещё раз.

«Млять!»

То же самое. Точки остаются на месте, а зрачки человека реагируют с небольшой задержкой, словно, что-то мешает их естественному рефлексу.

«Так… — проносится у меня в голове. — Значит, если предположить самое худшее, то и у Евгена в мозгу, как и у Бати, Павла и Ильи, что-то есть. Типа, вируса безумия в начальной фазе? Если судить по тому, что сделал с собой тот полярник, который сжег себя заживо, убивший перед этим своего напарника? И это нечто, этой точкой, оставило метку, так сказать, промаркировало человека, по принципу: «свой-чужой». Но, из-за травмы головы пилота, оно, до сих пор, себя у него не проявило так же явно, как у КВС, штурмана и радиста. И эта штуковина сейчас спит. Ждёт своего часа, чтобы…»

На этом моменте я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове.

«Чтобы очнуться вместе с Евгеном! Оно действует, как хищник в засаде! Словно лев поджидает зебру, идущую на водопой! А если это так, то у меня и у других полярников тоже могут быть такие же метки! Точки. И, если их нет, то это означает только одно — инфицирование ещё не произошло, хотя мы и дышали одним воздухом! И сейчас им дышим. Или это... — я задумываюсь, — не находится в воздухе? Тогда, где? Вопрос на тысячу! И проверить, кто из нас заражён, а кто нет — невозможно! Не буду же я светить фонариком всем подряд? Как я это объясню своим друзьям?

Типа, я им скажу, что я думаю, мы все заражены, чем-то, что сейчас находится у нас в мозгу, меняет наше поведение и превращает в безумцев. Вот вы бы поверили в это, а? Я бы, без веских доказательств, нет! Тем более, я, пока, вообще не представляю, с чем я столкнулся. А хуже всего сейчас для нас это — поддаться всеобщей паранойе. Здесь, в замкнутом пространстве самолёта, а затем, станции, когда все мы будем подозревать друг друга, и перестанем доверять тому, с кем ты ещё вчера хлебал щи из общего котла. Это распространится, как яд. Отравит нас. И нам уже будет не до выживания, когда все мы должны работать в команде, как единый организм. Выхода нет. Говорить нельзя! И это, теперь, — моя собственная точка невозврата!»