Залезешь в него и, всё, амба! Может прихватить так, точно ты попал на песок, и, тогда, придётся это парировать, увеличивая тягу на одном из двигателей.
— Экипаж! — хрипло произносит Батя. — Внимание! К взлёту готовы? Докладывайте о готовности!
Его руки крепко держат штурвал. Перчатки он заранее снял, чтобы чувствовать малейшее движение самолёта. Пальцы побелели от напряжения. Вены на лбу вздулись, словно канаты, а на виске, едва заметно, пульсирует жилка.
— Штурман готов! — голос Ильи звучит напряжённо. Он впился взглядом в приборы. Лоб покрыт испариной. — Полоса визуально просматривается до 50 метров. Ветер боковой! Порывы до двадцати пяти метров в секунду! Сносит вправо! Температура, шестьдесят два градуса ниже нуля! Обледенение продолжается. Заструги прямо по курсу!
— Вижу! — Батя стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. — Обходим!
— Я — готов! — продолжает второй пилот. — Закрылки проверены! Управление отзывчиво. Тяга на малом газу стабильна!
— Евгений, следи за ней! — приказывает второму пилоту Батя. — Не дай скорости упасть!
— Бортмеханик готов! — подтверждает Тимофей. — Давление масла в норме. Температура правого двигателя плюс восемьдесят! В пределах нормы. Противообледенительная система включена!
— Радиостанция настроена на частоту «Южной»! — присоединяется к этой перекличке радист. — Внешняя связь устойчива!
— Павел, связь с базой — бросает Батя. — Крайний отсюда доклад! Передай: группу и груз высадили. Потерь нет! Готовимся к взлёту! Обледенение! Горючего до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс, после выхода на обратный эшелон!
Радист быстро нажимает на тангенту:
— «Южная»! Я — борт 41707! Прием! Как слышите меня? Приём!
Шшш…
Раздаётся из наушников, и, сквозь помехи, треск и вой ветра доносится далёкий голос:
— Борт 41707! Слышу вас! Приём!
Павел, тут же отвечает, практически скороговоркой:
— Борт 41707! Группу и груз высадили! Все на месте! Начинаем взлёт! Полоса короткая! Состояние неудовлетворительное! Обледенение продолжается! Температура за бортом минус шестьдесят два! Повторяю, минус шестьдесят два! И постоянно падает! Топлива до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс уже на эшелоне! Как поняли? Приём!
Секунда тишины в наушниках и раздаётся ответ:
— Борт 41707! Вас понял! Удачи! Конец связи!
— Ну, с Богом! — шепчет Батя. — Экипаж! На взлёт!
С этими словами Батя нажимает на кнопку звукового сигнала, встроенную в штурвал.
Снаружи раздаётся короткий гудок. Затем командир вдавливает кнопку до упора, и воздух на «Восточной» разрывается от долгого и протяжного:
УУУУ‑УУУ!
Точно он прощается с полярниками.
Их фигуры на полосе кажутся мне совсем крошечными и застывшими в ожидании, как перед прыжком в омут.
Валёк поднимает руку. То ли машет, то ли просто пытается удержать равновесие в этом вихре из снега и ветра.
Батя плавно добавляет газ.
Двигатели взвывают, срываясь с низких оборотов. Корпус самолёта содрогается, как живое существо, готовое к прыжку. Вибрация передаётся через штурвал в руки Бати. Долбит в позвоночник, и отдаётся в зубах.
Я чувствую всё это! Проживаю за него, даже находясь вне кабины! Здесь! На полосе! Под ударами стихии! И пропускаю через себя, будто я на самом деле внутри!
Ил-14 начинает свой разбег. Машина движется, с каким-то стоном, надрывом. Как бы нехотя. Будто самолёт тоже понимает, что у него только один шанс из тысячи оторваться от полосы.
Лыжи скребут по насту. Винты взметают вокруг снежную пыль, которая тут же облепляет фюзеляж и лобовое стекло.
— Закрылки на десять! — командует Батя.
Евгений тянет рычаг. Механизм скрипит, сопротивляется обледенению, но всё же поддаётся.
— Выдвинуты, — докладывает второй пилот.
— Илья, скорость? — спрашивает Батя у штурмана, не глядя на указатель, полностью сосредоточившись на пилотировании.
— Шестьдесят пять! Растёт медленно! Ветер боковой! Встречный! Снос продолжается!
— Мощность семьдесят! — не дожидаясь вопроса, докладывает бортмеханик. — Мало кислорода! Захлёбываются! Большего пока не выдают!
— Ничего! — цедит Батя. — Вытащат!
— Батя! — быстро говорит Евгений, глядя на то, как быстро приближается конец полосы. — Нам не хватит этой длины для разгона и набора 120 км/ч!
— Знаю! — рявкает командир. — Нам бы только передний лыжонок поднять, а там, пойдём по «целине», как трактор по полю! Докладывайте мне всё время!Евгений! Ты, не вмешивайся! Я пилотирую сам!
— Лады! — кивает второй пилот, и кабину, наперебой, заполняют голоса экипажа: штурмана, Евгения и бортинженера.
— Скорость семьдесят! Семьдесят пять! Растёт!
— Тяга в норме!
— Температура правого плюс восемьдесят пять! Левого плюс восемьдесят три! Давление масла в норме. Двигатели почти на максимуме!
— Хорошо, хорошо… — едва слышно говорит Батя, и, по его интонации, не понять, к кому он обращается. — Плавно… Плавно…
— Восемьдесят! Восемьдесят пять! Девяносто!
— Закрылки пятнадцать! — приказывает Батя! — На ста километрах на двадцать! Евгений, не прозевай этот момент!
— Понял!
Я чувствую, как командир напрягается. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, буквально срастается с Ил-14. Становится с ним одним целым.
Выдохнешь — уронишь борт, и тогда…
— Двигатели — семьдесят пять процентов мощности! Восемьдесят! Подхват! Вышли на полную! — докладывает бортмеханик. — Температура правого растет! Уже плюс сто пять! Обороты держит! Давление масла стабильное!
— До конца полосы триста, двести пятьдесят, двести метров! — добавляет штурман. — Заструги слева! Ветер боковой! Порывы двадцать пять! Усиливается!
— Скорость девяносто пять! Сто! — говорит второй пилот. — Закрылки двадцать! Точка принятия окончательного решения!
Глава 6. Экипаж
Атмосфера в кабине буквально наэлектризована от напряжения. В любую секунду всё готово бахнуть!
Мне всё это напоминает ту легендарную сцену со взлётом ТУ-154 из фильма 1979 года «Экипаж». Помните? Когда самолет разгонялся по взлётной полосе в горах, а за ним шёл грязевый поток с горящей нефтью. Остаётся только добавить драматическую музыку, щелчки тумблеров, мигание лампочек на приборной панели и рваные переговоры экипажа между собой.
Батя молчит. Он смотрит на набегающую на него полосу и пытается заглянуть за неё, чтобы увидеть, что там. В его глазах только холодная расчётливость, за которой скрывается плохо скрываемая тревога.
Обратной дороги уже нет. Если сейчас нажать на тормоз, то борт просто выскочит за пределы полосы, увязнет в рыхлом снегу, и оттуда его уже не вытащить.
Теперь, только вперёд!
— Экипаж, продолжаем взлёт! — упрямо произносит Батя.
— Сто пять! — отсчитывает штурман. — Сто десять! Держим направление! Снос влево! Держим!
Батя чуть подруливает, выравнивает курс самолёта.
— Евгений, добавь тяги! На полную! Быстро!
Второй пилот передвигает РУД вперёд.
Двигатели ревут ещё громче, и самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.
— Сто восемнадцать!
— Ещё немного… — голос Бати звучит напряжённо. — Ещё чуть-чуть…
Я чувствую, как в груди у Бати сжимается сердце. Он отлично знает, что минимальная скорость отрыва от полосы для Ил-14 — сто двадцать километров в час. Ещё накинуть два километра, и нос самолёта должен начать уходить вверх.
Раньше нельзя! Хоть ты тресни! Иначе воздух просто не удержит эту тяжесть.
Полоса кончается. Впереди ямы, бугры и ледяные заструги. Они встают на пути, будто возникая из белой хмари, а на их поверхностях играют ослепительно яркие солнечные лучи, которые слепят глаза.
— Сто девятнадцать! — выкрикивает штурман. — Идём на грани!
Все существо Бати вопит: «Тяни! Давай! Тяни! Момент настал!»
