Зона под трибунами стадиона. В последний раз. Низкие своды глушили рев толпы наверху до ровного дальнего гула, как будто над головой было не сто тысяч человек, а море в шторм. Нас пустили сюда потому, что мы как бы пришли с одним из семерых финалистов, с Яном. Только Яна с нами не было.

Он не очнулся.

— Сорок минут до выхода, — сказал кто-то из распорядителей, сверившись с бумагами, и ушел.

Каждый делал вид, что не смотрит в сторону прохода, и каждый смотрел туда. Минуты текли. Над нами рос гул. Распорядитель вернулся, другой, постарше, с цепочкой на груди и списком в руке.

— Начало через полчаса, — говорил он, не глядя ни на кого конкретно. — Участник от Вяземской Академии, Суворов. Если он не явится за пять минут до начала, место аннулируется.

Он собрался уходить, но тут за спиной распорядителя в темном проходе возникло движение.

Ян шел. Если это можно было назвать так. Он висел на плече санитара, обхватив его за шею, и медленно переставлял ноги по одной, будто отдельно вспоминал, как делается каждый шаг.

Белый почти до синевы, и рыжина на этом лице казалась чужой, веснушки проступали, как ржавчина на снегу. Глаза были полуоткрыты, и под ними залегла та чернота, какой не бывает от бессонницы. Он явно только что очнулся и сразу поспешил сюда, и по каждому шагу было видно, чего ему это стоит.

Распорядитель обернулся.

— Я здесь, — сказал Ян.

Голос был сорванный.

— Я Суворов. Финалист от Вяземской академии. — Он перевел дыхание. — Я явился в срок и в своем праве. И я отдаю это право участия Александру Червину.

В гулкой тишине под сводами слова прозвучали тяжело и окончательно.

Распорядитель посмотрел на список, на Яна, на меня. В лице у него ничего не дрогнуло.

— Передача права участником лично, в срок, при свидетелях, — проговорил он, будто отмечая галочки. — Это допустимо. Я доложу организаторам. Ожидайте подтверждения.

Он развернулся и ушел в проход.

Я подошел ближе. Санитар чуть подался назад, и я осторожно обнял Яна, будто он мог рассыпаться.

— Спасибо, — сказал ему.

Других слов не было, да и эти были малы, но я не нашел больше.

— Тебе нужнее, — выговорил Ян в ответ, и я ощутил, как он попытался усмехнуться, но не смог. — Мне бои нужны. А желания их роду мне без надобности.

Санитар подвел его к стене и помог сесть на низкую скамью, и Ян сел, привалившись затылком к камню, прикрыв глаза. Дышал он часто и неглубоко. Ребята обступили его — кто опустился рядом, кто принес воды.

На несколько минут под сводами стало тихо и тесно, маленький теплый круг в гулкой каменной пустоте. Я стоял в этом круге и понимал, что место, на которое сейчас выйду, куплено вот этим.

Ян приоткрыл глаза и нашел меня взглядом.

— Слушай, — сказал он негромко, — я давно хотел спросить, да все случая не было. Когда выиграешь желание и создашь свой клан… возьмешь меня? Если не против.

Я не сразу понял.

— Тебя? Ты же из Суворовых. Ты наследник.

— Нет, — Ян качнул головой, и даже это движение далось ему через силу, — не наследник. И не хочу им становиться. Это ведь столько мороки. Управлять волостью, держать счета, ездить на советы… Это все не мое, никогда не было. Мне нужны бои с сильными. А в твоем клане, — он опять попробовал усмехнуться, и на этот раз бледно вышло, — боев мне хватит. Я же тебя знаю.

Я смотрел на него и понимал, что отказать было бы оскорблением, и что отказывать я и не хочу.

— Возьму. Если выиграю. Первым возьму.

— Тогда я первый, — Ян закрыл глаза. — Запомни. Первый.

— А я тогда второй, — сказал Артем.

Я повернулся к нему. Артем стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с непривычной для него прямотой, без всегдашней ухмылки.

— Я тоже хочу, Саш. В клан. Я подумал, пока ты лежал, времени было много. — Он пожал плечами. — Я дворянин, да, но не основной ветви. Так, сбоку припека, и от меня роду ни тепло, ни холодно. Уйду к тебе, никто и не охнет.

— Без вопросов, — сказал я. — Второй так второй.

Обвел остальных взглядом — не нарочно, само вышло. Яков смотрел в сторону. Катя разглядывала свои руки. Наталья стояла чуть поодаль, и в лице у нее было то, что я научился читать очень точно. Тяжелый узел, который она не станет развязывать вслух.

Они все были при родах, где их ждали как наследников и кандидатов, где их уход стоил бы войн и разорванных договоров. Просить их я не имел права, а сами они молчали, и в этом молчании не было ни обиды, ни обещания.

Не стал тянуть из них ответ, легко сказав:

— Пока двое. Для начала хватит.

— Утвердили.

Распорядитель появился из прохода так же буднично, как уходил, и за его словами у меня в груди что-то встало на место.

— Передача права принята. Александр Червин заявлен в финал индивидуального этапа вместо Яна Суворова. — Он сверился с бумагой. — Выход через десять минут.

Он был не один. Следом из прохода вышли двое служителей, и несли они длинный плоский ящик. Темный, окованный по углам и такой тяжелый, что оба заметно кренились под его весом.

— И вот еще, — распорядитель кивнул на ящик, — это вам. Передано для участника Червина. От Михаила Кавелина.

Ребята переглянулись. Служители опустили ящик на каменный пол, и он стукнул по-настоящему тяжело.

— На словах велено передать, — распорядитель говорил без выражения, явно повторяя чужое, — он хочет, чтобы ваш бой вышел настолько честным и зрелищным, насколько это возможно. И чтобы у вас было чем драться.

Я понял, о чем речь. Мой топор не пережил группового боя в каком-то смысле по вине Михаила. Мне выдали новый из арсенала Академии, хороший, но это было совсем не то, и Михаил это знал. И вместо того, чтобы воспользоваться, прислал замену.

Я опустился перед ящиком и откинул крышку.

Внутри, в гнезде из темного бархата, лежала секира.

Двухлезвийная и цельнометаллическая, она лежала во всю длину ящика, от острия до пятки будучи почти с меня ростом. Два широких полумесяца зеркальной стали смотрели в разные стороны, и сталь была отполирована так, что в каждом лезвии плыло свое мутное отражение свода и моего лица.

Между полумесяцами, по оси, торчал граненый колющий шип — длинный и четырехгранный, для прямого удара навылет. Древко из вороненой стали, темное и без блеска, сужалось к острой пяте внизу, которой тоже можно было бить и колоть.

От секиры тянуло холодом и тем особым, ровным гудением, какое идет от настоящего духового оружия. Я взялся за древко и поднял.

Раньше сделал бы это с натугой — в ней было за сотню килограммов. Но сейчас я был на Столпе, и Столп переменил во мне все: силу мышц и плотность костей, а с ними ту глубокую опору, что идет из самого тела.

Секира пошла вверх легко и естественно. Я встал, развернул ее и перехватил поудобнее, примеряясь к балансу. Центр тяжести сидел высоко, у лезвий, тяжелая голова тянула за собой замах и сама добирала в ударе.

Качнул ее раз, другой, пробуя на размах в гулком пространстве под сводами. Воздух не просто разошелся перед лезвиями, а низко и протяжно загудел, рассеченный двумя полумесяцами зеркальной стали. Звук этот раскатился под низким потолком.

Ребята отступили на шаг. Секира легла мне в руки так, будто была сделана под них и весила ровно столько, сколько я мог поднять и скольким мог орудовать.

— Хорошее оружие, — сказала Наталья, и в ее голосе было то деловое одобрение.

— Очень, — согласился я и опустил секиру пятой на камень, пробив в нем дыру, несмотря на то, что не прилагал вообще никаких усилий.

Михаил прислал мне то, чем я собирался его сегодня одолеть. Не из глупости. Просто он явно хотел драться против меня в полную силу, чтобы потом не оставалось ни тени сомнения, чья взяла. Я не знал, восхищаться этим или готовиться к худшему, и решил, что одно другому не мешает.

Ребята обступили меня в последний раз перед выходом. Артем хлопнул по плечу, Катя сказала что-то быстрое и сбивчивое, чего я толком не расслышал, но это наверняка было важно. Яков просто посмотрел и кивнул, и в этом кивке было все, что он не умел сказать словами. Наталья встретила мой взгляд и продержала его на полсекунды дольше нужного.