В статье приводились слова капитана полиции Ричарда А. Олбердинга. Понимая коммерческую заинтересованность города в репутации безопасного места, он настаивал, что ни в одном районе не наблюдается всплеска преступности.

– Чего мы не хотим, так это пугать жителей, – сказал он. – Мы не хотим, чтобы все говорили о насильнике из Саут-Сайда.

Он рекомендовал женщинам ходить парами и бегать при свете дня, но признал, что это не всегда возможно:

– Будут ситуации, когда женщина окажется одна – выйдет из автобуса или окажется в другом уязвимом положении. Я не хочу выступать в роли Кассандры.

У капитана было объяснение, почему жители Саут-Хилла, казалось, знают больше полиции. На недавнем совещании один из детективов отметил сходство между нападениями в разных районах города, но из-за организационной разобщенности это не фиксировалось.

Нападения на несовершеннолетних передавались в Бюро по делам молодежи, изнасилования – одному детективу, нападения – другому, покушения – третьему. Из-за разрозненности расследований общая картина не складывалась.

В других городах подобные случаи анализировали специальные подразделения, сопоставлявшие ежедневные протоколы. Но полиция Спокана, годами недофинансированная, не могла позволить себе такую работу. Олбердинг пообещал, что ситуацию исправят.

Он не упомянул, что у полиции уже есть подозреваемый.

За несколько месяцев до этого двадцатитрехлетний Джон Блейк Маунси, из известной семьи Саут-Хилла, был обвинен в изнасиловании студентки в Чейни. Перед началом суда полиция заметила совпадение: нападение 29 декабря произошло прямо через дорогу от его дома.

Подозрения усилились, когда Маунси добровольно согласился на полиграф и провалил его.

С ордером на обыск детективы изъяли значительную часть его гардероба. Однако семья представила несколько свидетелей, под присягой подтвердивших, что в момент преступления он находился дома. Молодой человек, не занимавшийся бегом и ранее не привлекавшийся к ответственности, получил алиби.

Полиция попыталась связать его с новыми нападениями.

2 января шестнадцатилетнюю школьницу затащили в мокрый двор, угрожали ножом и ударили в живот. Ей удалось вырваться. Она сказала, что не сможет опознать нападавшего.

Позже, после сеанса гипноза, она указала на Маунси среди нескольких фотографий, хотя сомневалась в деталях внешности.

На второй день суда по делу в Чейни Маунси был арестован по новому эпизоду. Через три дня после публикации статьи о серии нападений полиция официально связала преступления между собой.

Зал суда был переполнен. В первых рядах сидели представители общественных организаций, жители толпились в коридорах. Ходили слухи, что среди присутствующих – родственники жертв.

14 января Маунси признали виновным по предыдущему делу. Приговор отложили, его направили на психиатрическую экспертизу в больницу в Такоме.

Тем временем поступали угрозы. Аноним звонил прокурору и говорил: «Маунси мертв, я его убью». Его сестре угрожали насилием. На лужайку дома семьи выбрасывали мусор.

Полиция заявила о новых обвинениях.

Полицейское управление получило редкую похвалу. Мужья перестали сопровождать жен, перцовые баллончики убрали в сумки, оружие снова спрятали. Женщины вернулись к пробежкам.

Казалось, что старый добрый Саут-Хилл снова стал безопасным.

Лишь Пэтси, расстроенная мать Блейка Маунси, не переставала настойчиво утверждать, что изнасилование 29 декабря – то самое, которое впервые привлекло внимание полиции Спокана к ее сыну, – было спланировано настоящим насильником из Саут-Хилл специально, чтобы подставить его.

Потерпевшая вышла из автобуса и прошла три или четыре квартала, прежде чем на нее напали – прямо через дорогу от дома Маунси. Слишком большое совпадение, чтобы быть случайным, утверждала Пэтси. Предстоящий суд над Блейком по делу об изнасиловании в Чейни широко освещался, и он был идеальной мишенью, чтобы направить полицию по ложному следу.

Она даже настаивала, что, возможно, сама видела настоящего насильника: молодого человека с квадратным, как у Блейка, подбородком, в серых спортивных штанах и желтоватой кофте с капюшоном. Однажды морозным утром незнакомец медленно пробежал мимо дома Маунси, а затем, словно заинтересовавшись, развернулся и пробежал мимо еще раз.

Полиция и журналисты вежливо выслушивали миссис Маунси, но ее гипотеза их не убедила. Мысль о том, что настоящий насильник намеренно пытался свалить вину на другого человека, казалась слишком надуманной. В такую историю могла поверить только мать.

Ко дню рождения Джини Перхэм в феврале 1980 года они с Кевином были знакомы уже больше года, но вели себя так, будто встретились только вчера. Почти ежедневно были вместе и постоянно общались по телефону. С наступлением весны, когда Дженнифер Коу уехала навсегда, Джини иногда оставалась на ночь в маленьком горчично-желтом домике Фреда.

Влюбленные ездили по городу, осматривая недвижимость. Когда в северо-восточном Спокане выставили на продажу старый дом Бинга Кросби, они оказались среди первых посетителей. Джини рассказала Кевину, как ее дедушка играл на гитаре и губной гармошке на воскресных музыкальных сессиях семьи Кросби, а Кевин сообщил, что Бинг в юности разносил газеты в издательской компании Коулзов. Джини сказала, что стыдно, что город не превратил дом в музей, и Кевин пообещал, что «Спокан Метро Гроув» будет продвигать эту идею.

Он сводил ее на «Глубокую глотку» в кинотеатр в центре города. Когда она призналась, что ей было скучно, он, казалось, удивился.

– Тебя это не возбудило? – спросил он.

Она ответила, что ее возбуждает любовь, а не акробатика. Он подшутил, что она типичная споканская ханжа.

Они сходили еще на пару фильмов, но чаще он избегал общественных мест. Забирая ее, всегда парковал «Торонадо» на улице или за углом. «Гран-при» конфисковали, а за «Торонадо» он сильно задолжал. Джини размышляла, сколько времени ему понадобится, чтобы выбраться из этой ямы.

Она заметила, что на заднем сиденье он держал свежевыстиранный спортивный костюм и теннисные туфли. Он часто носил спортивную одежду, хотя она ни разу не видела, чтобы он бегал. Иногда в салоне «Торонадо» царил беспорядок, но чаще машина была тщательно вычищена. Прежде чем позволить ей сесть, он перекладывал вещи и проверял под сиденьями. Он был самым аккуратным мужчиной, которого она встречала.

Он часто говорил о своем восхищении женщинами и открыто разглядывал прохожих, особенно брюнеток. Иногда посреди разговора он вдруг замолкал и смотрел в окно. Он говорил, что его привлекают «девушки с темными волосами мексиканской внешности», и однажды чуть не въехал на бордюр, засмотревшись на одну из них. В другой раз он сказал, что ему нравятся высокие, стройные женщины с короткими волосами и маленькой грудью.

– Такое впечатление, будто ты описываешь мужчину, – пошутила Джини.

В присутствии мужчин он вел себя иначе. На вечеринках старался держаться женщин, а если к нему подходил мужчина, находил предлог уйти. В личных разговорах с мужчинами говорил неестественно низким голосом и всем видом показывал, что спешит.

Одноклассников он избегал. Однажды вечером он затащил Джини в дверной проем, когда мимо проходили трое мужчин.

– С этими индюками я окончил школу, – сказал он. – Можешь поверить? Пузатые! Разве по сравнению с ними я не выгляжу молодым?

Единственным человеком, рядом с которым он, казалось, чувствовал себя спокойно, был Ди Джей Уильямс – их встречи неизменно превращались в воспоминания о детстве на Саут-Хилл.