– Что происходит? – с улыбкой спросила она.

– Я просто смотрю, – ответил он, отворачиваясь.

Она попробовала еще раз наладить разговор:

– Милые, правда? Скажи, где твоя машина?

Вдоль улицы тянулся ряд пустых парковочных мест.

Саншайн Шелли переместилась с одной стороны танцоров на другую, и его взгляд, казалось, следовал за ней.

– Моя машина? – переспросил он. – Я припарковал ее на улице.

В голосе его прозвучала холодность. Шерил отошла к детям. Она ни разу не слышала, чтобы он был груб, но мало ли – у всех бывают странные дни.

Время от времени она поглядывала на край парка. Он все так же переходил от дерева к дереву, держась на расстоянии сорока – пятидесяти футов от танцоров.

Через полчаса он направился к церковной парковке через дорогу. Ее насторожило, что машину он оставил там, где ее не было видно. Он быстро сел и уехал.

Спустя несколько ночей, 15 августа, молодая замужняя женщина шла по Саут-Хилл и заметила на другой стороне улицы мужчину, идущего в том же направлении. У Патрисии О’Мэлли были голубые глаза, веснушки, нос пуговкой и две физические особенности, общие с жертвами изнасилования Лоис Хиггинс и Мисти – невысокий рост и каштановые, почти темно-рыжие волосы.

Отдыхая после пробежки, она замедлила шаг, пока между ней и незнакомцем не образовалось полквартала. Мужчина перешел на ее сторону улицы, она заметила, но не встревожилась – в этом густонаселенном районе самыми большими проблемами для бегунов были собаки и несколько выбоин. В сумерках она потеряла его из виду. Когда она дошла до небольшой подковообразной подъездной дорожки, он вышел из-за изгороди.

Он не казался угрожающим, напоминал «соседского мальчишку», как выразилась она позже. Он был в куртке и джинсах, но без головного убора. Волосы светло-русые, с пробором на одну сторону, квадратный подбородок и правильные черты лица. Когда она попыталась пройти, он улыбнулся и схватил ее за грудь.

Она оттолкнула его обеими руками и пнула в колено. Он отступил, и она побежала. Увидев свой дом, она оглянулась. Он не ее преследовал. Оказавшись в безопасности, она впала в состояние, близкое к истерике, но, в конце концов, успокоившись позвонила в полицию.

– Вы пострадали? – осведомился дежурный.

– Нет.

– Это хорошо. На вашем маршруте произошло несколько изнасилований.

– Изнасилований?

На этом слове ей стало не по себе.

– Да. Но вы в порядке? Вам ведь не нужна помощь или что-то в этом роде? Я имею в виду, он просто протянул руку и коснулся вас?

– Ну, конечно, – сказала она.

– В таком случае, сегодня вечером у нас полно дел, мэм. Я оформлю как дело о непристойном поведении. Дайте нам знать, если снова увидите этого парня.

Больше она ничего не услышала.

В 21:30 следующего дня на углу Двадцать девятой и бульвара Саут-Ист, в миле к востоку от того места, где схватили за грудь О’Мэлли, была изнасилована женщина. Никто не нашел связи.

Джини Перхэм, собираясь на первую встречу с Гордоном и Рут Коу, не представляла, чего ожидать. Кевин часто с гордостью говорил о своей матери, однако всегда были и «но».

– Твои родители не решат, что неуместно приводить женщину? – спросила она. – Ты ведь все еще живешь с женой?

Он сказал:

– Зайчик, они тебя полюбят.

Так он стал ее называть в последнее время. Она заметила, что он вообще многих переименовывал: Джей Уильямс стал Джейхаммадом – в честь Мухаммеда Али, старый школьный приятель Джон Найберг – Горбуном или Горбоносым, Гордон Коу – Гордо, а Рут – Мать-Медведиха. Джини не понимала, почему он не называет людей их настоящими именами или хотя бы общепринятыми прозвищами. Возможно, дело было в избытке воображения – части его обаяния.

В качестве умилостивительного жеста для Рут они, по его инициативе, взяли с собой Кэти – колли покойной Ширли Перхэм. По словам Фреда, в маленькой квартире Джини такое большое животное будет страдать. Она спросила, почему матери вообще нужно «умилостивительное приношение».

– О, она считает меня неудачником, – сказал он, на своей обычной безумной скорости мчась к родителям. – Я вернулся сюда уже три года назад, и она думает, что я ничего не добился. И она так и не простила мне женитьбу на Дженнифер. После того как мы снова сошлись, она несколько месяцев со мной не разговаривала.

Джини не выдержала и рассмеялась.

– Кому вообще в голову могло прийти, что ты неудачник?

За эти первые месяцы знакомства она видела перед собой хорошо одетого молодого риелтора, у которого, казалось, столько свободного времени, что она и сама подумывала заняться недвижимостью и жить так же легко.

– Мать считает меня неудачником, – тихо повторил он. – И отец, скорее всего, тоже.

Она вспомнила один резкий разговор Рут Коу с сыном. Кевин тридцать минут орал в телефон – полная противоположность кроткому молодому человеку, с которым она встречалась. Он ругал мать и называл «дешевкой» и «скрягой». Бросив трубку, он посмотрел на Джини так, будто удивился ее присутствию.

– Прости меня, – сказал он. – Просто она меня раздражает. Моя сестра получает все. Ты можешь представить? Чтобы устроить ее в колледж, мать продала свои бриллианты! Кэти всегда получала больше, чем я.

Джини подумала, что это странный разговор для взрослого человека, но от осуждения воздержалась.

Кондоминиум впечатлял. Он находился в трехэтажном здании среди елей, на углу Седьмой и Монро, в одном из старейших районов Саут-Хилла. Здесь стояли первые особняки споканских лесозаготовительных и горнодобывающих магнатов: каркасные дома с георгианскими фасадами, дорическими колоннами и балконами, витражами в форме камеи, преломлявшими яркие цвета в лучах послеполуденного солнца. В некоторых домах в плантаторском стиле даже были комнаты для прислуги. В десять лет Джини Перхэм умоляла отца катать ее по этим холмистым улицам.

– Вот их квартира, – гордо сказал Кевин, указывая на окна верхнего этажа со стороны двора. – Ночью они видят весь город – здание газеты и все прочее.

Дверь он открыл своим ключом. Собаку провели в маленькую гостиную, и Джини невольно зажмурилась. Доминировал синий цвет – от ковра до стен. В углу стоял каменный камин, висела большая хрустальная люстра с подвесками, а мебели во французском провинциальном стиле было столько, что она стояла вплотную. Стены были сплошь увешаны гравюрами в позолоченных, завитых рамах.

– Это что, – сказал Кевин. – Ты бы видела наш старый дом на Двадцать девятой. Его мама превратила в дворец.

Джини легко это представила.

Вошла женщина – и будто заполнила собой всю комнату.

«Боже, какое зрелище», – подумала Джини.

На ней был костюм королевского синего, туфли на шпильках, крупный жемчуг и бриллиантовая заколка. Волосы – иссиня-черные кудри, словно спиральная туманность. Кевин говорил, что матери пятьдесят девять – и легкая обрюзглость это подтверждала, но черты лица под плотным макияжем были почти идеальны: полные губы и темные, глубокого синего цвета глаза, как у сына. И вдобавок – рубенсовская фигура. Джини была впечатлена.

– Я – Рут Коу, – произнесла женщина, протягивая руку, усыпанную кольцами. – Так приятно познакомиться. Фред так много о тебе рассказывал.

На мгновение Джини растерялась: кто такой Фред? Но пожала руку и кивнула.

– Садитесь, – сказала хозяйка и тут же увлеклась разговором с Кевином.

Сначала Джини не могла понять акцент, но потом узнала – чистая Алабама. Ее отец служил там на авиабазе. Почему Кевин не сказал, что его мать с Юга?

Миссис Коу была чрезвычайно дружелюбна.

– А вот и Кэти! – сказала она, опускаясь на колени перед колли и осматривая ее как на выставке. – О, какой окрас!