– Тимоти никогда бы не сделал ничего подобного, – сказала она, – ему бы не хватило на это духу.

Когда Фрин и Джоанна выходили из дома на Сент-Маркс-роуд, Агнес заметила, как Фрин осторожно ступает ногой по земле у входной двери.

– Все хорошо, дорогая, – сказала Агнес, взяв Фрин за руку, чтобы вывести ее на улицу, – здесь нет ступеньки.

Фрин была тронута встречей с матерью и сестрой Тима Эванса. Они были спокойными, искренними и добрыми. Их воспоминания заставляли усомниться в честности как Этель, так и Реджа Кристи. Этель наверняка солгала, говоря, что видела, как Берил с ребенком уходит из дома на второй неделе ноября. Возможно, Редж велел ей сказать, что они уехали, а она зашла в своей лжи слишком далеко. Поняв ее ошибку, он велел ей закрыть рот.

Возможно, Редж также поручил Этель заявить, что 8 ноября она слышала удар на верхнем этаже: они оба посетили полицейский участок в Ноттинг-Хилле, чтобы сообщить об этом шуме 5 декабря, через четыре дня после их первоначальных допросов.

– Я вспомнила пару моментов, – сказала Этель детективам, – о которых, как мне кажется, я должна вам рассказать.

Если Этель прикрывала Реджа, то еще до суда над Тимом Эвансом она должна была знать, что ее муж причастен к исчезновению Берил и Джеральдины, – но тогда она защищала его или же закрывала глаза на его дела еще с тех пор, как он прятал украденные почтовые мешки в их комнатах в Галифаксе в 1921 году.

Фрин была озадачена тем, что Джеффри Фриборо, адвокат Тима, не предложил его барристеру вызвать Агнес, Эйлин или Морин на свидетельское место, чтобы дискредитировать показания Кристи. «Я не могу отделаться от ощущения, что ошибка в защите Эванса была допущена при инструктировании солиситора», – сказала она Бернарду Гиллису, который представлял интересы семьи на следствии. Ходжу она сказала более откровенно, что Фриборо сделал ошибку в деле Эванса.

Увидев «милую крошку» на Сент-Маркс-роуд, Фрин вспомнила о девочке, убитой в доме десять на Риллингтон-плейс. Она поняла, что для Агнес и ее дочерей смерть Берил и Джеральдины Эванс была не интеллектуальной загадкой, а неизгладимым горем.

Фрин сказала Джиму Ходжу, что ей нужно внести изменения во вступительное эссе. Она добавила два новых абзаца, изменила свои выводы и отправила исправленную рукопись в Эдинбург.

В своем эссе Фрин заявила, что ей трудно поверить в то, что Кристи нанес Берил Эванс те повреждения глаза, щеки и губы, которые доктор Тир заметил на вскрытии: Кристи не бил никого из своих жертв¹⁰. Тир, предположив, что эти повреждения были получены в результате нападения убийцы, предположил, что Берил ударили за двадцать минут до того, как задушили, но это было минимальное время для развития отека. Фрин предположила, что ее избили в ночь перед убийством.

По его собственному признанию, Тим жестоко ругался с женой за несколько дней до ее смерти. Он был зол на то, что Берил задерживает выплаты по аренде и найму жилья, не дает ему встречаться с другими женщинами, настраивает против него семью. «Люди привыкли считать, что Эванс был лишь слабым простаком, – писал Фрин. – Да, он был слабым, но еще и неверным, бесчувственным, ссорящимся и склонным к насилию». Она считала, что он напал на свою жену в понедельник, 7 ноября.

И все же Фрин считала, что именно Кристи убил Берил на следующий день. «Принимая все факты во внимание, – писала она, – я считаю наиболее вероятным, что Кристи убил миссис Эванс, а не Тим Эванс». Он, вероятно, убил ее «под видом аборта», – писала она, – и «для удовлетворения обыкновенной для себя некрофильской похоти». Затем он, должно быть, убил Джеральдину, чтобы замести следы: «Кто бы ни убил девочку, этот человек пошел на такое, потому что ее присутствие представляло опасность и могло привести к раскрытию причин смерти ее матери».

Фрин предположила, что Кристи сказал Тиму, якобы Берил умерла во время аборта, и тот принял это заявление. Кроме того, Кристи убедил Тима помочь спрятать тело и заверил, что за Джеральдиной присматривает пара в Восточном Актоне. «Кристи был сдержан и мил с Тимом, – писала Фрин. – Он получил хорошее воспитание. По мнению Эванса, Кристи был хорошо образован; он зарабатывал умом, а не руками». Она также предположила, что Тим не знал, сдаваясь полиции в Уэльсе, что его дочь мертва. Фрин могла только догадываться, почему он признался в убийстве жены и дочери два дня спустя: патологическая лживость («Он врал, словно дышал», – отмечала она), чувство вины за свое соучастие в предполагаемом аборте и сокрытии тела Берил, страх перед Кристи, страх перед полицией, растерянность, глупость, стыд, горе…

«Против этого вывода есть возражения, – признавала Фрин, – он не удовлетворяет всем выясненным обстоятельствам и не разрешает всех сомнений. Ни одно из предложенных мною объяснений не подходит для этого; каждое из них оставляет что-либо непонятным. Я пришла к этому выводу, потому что он создает меньше всего препятствий у меня в голове, чем другие, но я прекрасно понимаю, что это не единственно возможный вывод».

Ходж сказал Фрин, что ее эссе – «чудесная работа», и отправил ей оплату в размере пятисот фунтов, вдвое превышающую обычный гонорар¹¹. По его словам, сначала он был уверен в виновности Тима Эванса, но ее анализ заставил его передумать. «Я согласен с вашим окончательным выводом, – сказал он, – это не мог быть Эванс».

Впоследствии Фрин говорила, что в жизни не писала ничего настолько «ужасающе трудного», как это эссе, отчасти из-за ухудшения зрения, отчасти из-за мрачности и сложности материала. «Джоанна была так великолепна в своей помощи, что без нее, конечно, я бы не справилась. Мы оба почти лишились рассудка». И все же погружение в работу помогло ей перебороть самые мрачные личные настроения. По ее словам, в течение двух лет она была «напряжена, как кусок растянутой резинки, сама трудоемкость этого дела спасла меня».

Время от времени, в годы после завершения дела Кристи, Гарри Проктер рассказывал гораздо более легкомысленные истории и получал от них удовольствие¹. В 1956 году в лондонском аэропорту он спас Мэрилин Монро от толпы фотографов, укрыв ее за прилавком с мороженым вместе с ее мужем Артуром Миллером и их спутниками по путешествию – Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли. Благодарная Мэрилин, которая собиралась снимать фильм «Принц и танцовщица» с Оливье на студии «Пайнвуд», дала Гарри интервью, которое было опубликовано в «Пари-матч» с их совместной фотографией.

Однако боссы Гарри отказывались отстранять его от разоблачений и криминальных историй.

– Чем же ты займешься вместо этого? – усмехнулся Редж Пэйн. – Будешь редактором колонки «Что предсказывают звезды»?

Редактор «Пикториал» Колин Вальдар был подтянутым и красноречивым человеком, похожим скорее на командира эскадрильи Королевских ВВС, чем на босса желтой прессы, но он был твердо намерен, чтобы его газета была самой забористой на Флит-стрит. Вальдару, по словам Гарри, нужны были истории о «сексе, скандалах, сюрпризах, сенсациях, разоблачениях, убийствах. И как можно больше фотографий полуодетых большегрудых девиц, попавших в беду». Война за тиражи становилась острее некуда. Ежедневные и воскресные газеты по-прежнему продавались миллионными тиражами, однако многие читатели также получали новости и развлечения из телевизора, особенно после запуска в 1955 году ITV – коммерческого канала, который был менее чопорным, чем канал Би-би-си.

Однажды утром на конференции «Пикториал»² Вальдар попросил поделиться идеями для фотосюжета на центральной полосе.

– На этой неделе мы собираемся заработать шесть миллионов, – сказал он, одетый в рубашку с рукавами, подтяжки и галстук-бабочку. – Кадлипп с меня не слезает. Мне нужен большой материал с сексом, насилием и религией.

– Как насчет сексуальной монашки, Колин? – предложил фотограф Фрэнк Чарман, любимый помощник Гарри.