Тем летом Кристи провел три недели в больнице святого Чарльза в Северном Кенсингтоне с острой болью в спине и диареей, однако отклонил предложение о стационарном лечении в психиатрической больнице на юге Лондона, сославшись на то, что его жена не должна оставаться наедине с черными мужчинами. Возможно, он вообще боялся оставлять Этель одну: вдруг она кому-нибудь расскажет о своих подозрениях насчет него? В августе Кристи был признан непригодным к работе: ему не хватало двух килограммов веса, он дрожал и тревожился. В сентябре он вернулся в «Бритиш роуд сервисис» в качестве бухгалтера автобазы в районе Хэмпстед, но не мог сосредоточиться:

– Моя голова просто раскалывалась день ото дня, – говорил он, – от мысли, что может случиться, пока меня нет дома¹⁷.

Возможно, он чувствовал, что ненависть Этель к черным жильцам была косвенным проявлением ее страха перед ним – что он мог уже сделать, что еще мог сделать, – так же как и его паранойя по поводу жильцов была отражением его собственного страха. Долгие годы Редж и Этель придерживались уговора хранить молчание, но теперь они оба сломались, и этот уговор начал трещать по швам.

Во время необычайно холодного ноября 1952 года Этель написала своей пожилой тете в Шеффилд, чтобы спросить, могут ли они с Реджем приехать туда погостить: недавно Редж был в больнице, и перемены пойдут ему на пользу¹⁸. Тетя ответила, что это не получится, и пригласила их приехать на несколько дней в Рождество. Редж попросил Генри, брата Этель, подыскать им комнату в одном из шеффилдских домов, но и он отказал им. Этель отчаянно хотела покинуть дом. «Как бы я хотела, чтобы мы уехали отсюда¹⁹, – писала она своей сестре Лили. – Ужасно жить с этими “людьми”».

В понедельник, 1 декабря 1952 года, Редж Кристи подал заявление об увольнении из «Бритиш роуд сервисис» под предлогом того, что у него появилась новая работа на севере. В субботу, его последний рабочий день на автобазе в Хэмпстеде, Лондон был окутан непроглядной пеленой угольного дыма и дизельных испарений²⁰. Желтый смог сгущался, становясь настолько плотным и темным, что к воскресенью не было видно ничего дальше нескольких метров, было трудно дышать. Сернистый воздух просачивался в дома и на Риллингтон-плейс, воняя горелыми спичками и тухлыми яйцами, оставляя на каждой поверхности жирную пленку и хлопья сажи. Он обжигал горло, щипал глаза, прямо как сернистые желтые газы, атаковавшие британских солдат под Ипром в 1918 году.

«В выходные здесь было невыносимо из-за тумана, – писала Этель своей сестре в Шеффилд в пятницу, – нам стало совсем плохо»²¹. В воскресенье Редж задушил ее в постели.

Джоанна отвезла Фрин в бывший дом Кристи в сентябре 1955 года²². Фрин сидела в машине, пока Джоанна стучала в парадную дверь дома десять, которую в итоге открыл «черный джентльмен» с одного из верхних этажей. По словам Джоанны, он почти не говорил по-английски (возможно, она не поняла его акцента), но ему удалось передать, что он не знает, когда вернется жилец с первого этажа. Шторы в доме были плотно задернуты. Фрин показалось, что окна – это безмолвные памятники жертвам Кристи. «Сквозь эти надгробия ничего не видно, – писала она, – можно только смотреть на них и размышлять».

В конце 1953 года Чарльз Браун сдал дом десять на Риллингтон-плейс за пять фунтов в неделю Джорджу Лоуренсу, двадцатилетнему боксеру с Ямайки²³. Элси, белая жена Лоуренса, рассказала репортеру из «Санди пипл», что они в восторге от своего нового дома. По ее словам, их дочь и племянницы резвились в доме. Они точно не были напуганы». Джордж оклеил и покрасил комнаты, а на кухне планирует установить мемориальную доску в память об убийствах.

– В конце концов, – сказала миссис Лоуренс, – это историческое место.

Весной 1954 года Джорджа Лоуренса остановила полиция в Вест-Энде вместе с молодой женщиной. Офицер заподозрил их в причастности к хранению наркотиков, связав это с репутацией района.

Магистрат на слушании дела спросил у Лоуренса, как тот познакомился со своей спутницей, и Лоуренс объяснил, что она пришла посмотреть на его дом.

– Это дом, где жил Кристи, – сказал он. – Все приходят посмотреть на него.

Магистрат был возмущен:

– Я полагаю, вы показали ей также, где хранились тела убитых, – сказал он, приговаривая Лоуренса к шести месяцам тюрьмы. – Жаль, что мы не можем вас депортировать. Такие, как вы, часто втягивают невинных девушек в неприятности. Потом они становятся шлюхами, которых вы время от времени видите в суде, и впоследствии некоторые из вас живут на их безнравственные доходы.

Кристи также делал подобные заявления об отношениях между чернокожими мужчинами и белыми женщинами в его доме. Однако социальная исследовательница Розалинд Уилкинсон в своей работе о лондонских проститутках объяснила, почему мигранты и секс-работницы могут искать общества друг друга²⁵. По ее словам, многим проституткам нравится общаться с мужчинами, которые не смотрят на них свысока, а мужчины, прибыв «в новую и непонятную культуру, обнаруживают, что они не нужны белым людям, и часто вынуждены создавать связи с теми, кто готов с ними общаться». Уилкинсон писала, что чернокожего мужчину, который жил с проституткой, часто называли сутенером или альфонсом, но он редко жил на доходы своей девушки. Если она и оказывала ему финансовую поддержку, то потому, что, возможно, хотела, чтобы он был дома, когда она возвращается с работы, или присматривал за их ребенком, пока ее нет дома, – если женщина зарабатывала больше денег, то мужчина, по сути, начинал играть роль жены.

В 1954 году улица Риллингтон-плейс была переименована в Растон-клоуз по просьбе ее жителей, и Чарльз Браун сдал дом десять Эрику Ллойду Санчесу – ямайцу, который называл себя «акробатом». Санчес и Браун были арестованы в 1950 году, когда полиция обнаружила наркотики в доме Санчеса в районе Бейсуотер. Браун, игравший с Санчесом в карты, заявил о своей невиновности.

– Я здесь не живу, – сказал он²⁶.

Однако криминальная слава Санчеса продолжала греметь в местной прессе. Полиция решила снова навестить его в августе 1954 года, и во время обыска Санчес вылез из окна четвертого этажа, скатился по двум водосточным трубам и, упав на землю, сломал позвоночник²⁷. В помещении был найден тайник с наркотиками, и Санчеса отправили в тюрьму. Отбывая срок, он сдавал комнаты в доме десять.

Фрин и Джоанна вернулись в дом десять в конце сентября 1955 года²⁸. На этот раз их встретил Санчес, который уже освободился из тюрьмы. Он сказал, что будет рад показать им все вокруг. Он провел их в комнаты наверху, где они увидели, как приходят и уходят жильцы, а также душевую. Фрин и Джоанна осмотрели «маленький убогий садик» и квартиру на первом этаже. Санчес рассказал им, что его белая жена съехала из дома, пока он был в тюрьме, но полиция не поверила ему, когда он сказал, что не знает, где она сейчас. Он пригласил Фрин и Джоанну убедиться в том, что ее нет в той нише, где Кристи прятал тела своих жертв.

Фрин пришла от этого дома в ужас и подумала, не наложило ли это унизительное место злые чары на Кристи и Эванса, подтолкнув их к убийствам. Кроме того, ее отталкивал район. «Северный Кенсингтон – самая уродливая, самая небезопасная и самая перенаселенная неграми часть Лондона, – писала она знакомому, – отвратительная часть мира, кишащая черными». В ее словах прозвучал отвратительный отголосок фразы «кишащая грязью», как будто она приравнивала темный цвет кожи к грязи.

Фрин гордилась своими прогрессивными взглядами на расовые проблемы – она была непримиримой противницей сегрегации на американском Юге и дружила со знаменитым певцом, чернокожим активистом Полем Робсоном. Она вспоминала, что, когда они с Тотти впервые пригласили Поля и Эсси Робсон на ужин в Лондоне, Поль вскинул руку, и Эсси сказала:

– Поль, Поль, ты не должен этого делать.