– Не было выдвинуто ни одного предположения, нет ни малейших оснований для такого предположения, и никто не должен думать, что есть хоть какие-то сомнения в том, что Кристи убил этого ребенка.

После обеда судья Финнемор подвел итоги и более двух часов беспристрастно излагал обстоятельства дела. Пока он говорил, температура воздуха поднялась до двадцати четырех градусов; у некоторых в зале суда опустились веки и заболели головы. Дерек Кертис-Беннетт, отпраздновавший свою заключительную речь за обедом, храпел.

Однако Кристи был внимателен. Он подпер подбородок руками, пристально глядя на судью. В какой-то момент он передал записку своей команде защиты. «Надеюсь, вы купили для меня немного сигарет, – гласила записка, – поскольку у меня кончились все запасы». Он передал еще одну записку: «Я не боюсь».

Заканчивая заседание в четыре часа, судья Финнемор сказал присяжным, что им нужно решить, было ли не просто возможно, а наиболее вероятно, что Кристи в момент убийства жены знал, что поступает неправильно. Это была юридическая проверка на невменяемость. Что же касается дела Эванса, то судья сказал:

– Я прошу вас полностью выбросить это дело из головы.

Присяжные удалились на совещание, а остальная публика покинула зал. Опытные репортеры догадывались, что до вынесения вердикта может пройти половина ночи.

В камерах под залом суда Кристи был весел и разговорчив. Он спрашивал у охранников новости о том, как прошел крикетный матч на стадионе «Лордс». Австралия победила со счетом 150:2, и Линдсей Хэссетт хорошо играл за команду гостей.

– Хэссетт собирается набрать сто очков, – сказал Кристи. – Хотел бы я быть на стадионе «Лордс» и наблюдать за этим.

Менее чем через полтора часа после этого прозвучал сигнал, что жюри определилось с вердиктом. Кристи отвели на скамью подсудимых, а зрители поспешили вернуться на свои места. Присяжные вошли в зал и сели с отрешенными лицами. Кристи с опаской улыбнулся Кертису-Беннетту. Судья Финнемор попросил присяжных вынести свой вердикт.

Старший присяжный поднялся.

– Виновен в убийстве, – хриплым голосом произнес он.

Улыбка Кристи исчезла. Криминальный корреспондент «Миррор» заметил, что костяшки пальцев подсудимого побелели, когда он ухватился за край скамьи подсудимых.

Финнемор подождал, пока его секретарь наденет на его парик квадрат черной ткани, а затем сообщил Реджу Кристи, что его отвезут на место казни, где повесят за шею до наступления смерти. Кристи отвернулся.

– Да помилует Господь вашу душу, – сказал Финнемор.

– Аминь, – добавил судебный священник.

Кристи быстро повернулся. Он поднял руки к лицу, когда его вели к лестнице.

Большинство журналистов бросились к телефонам или помчались в свои офисы, чтобы сообщить о результатах суда, но у Гарри было время до вечера субботы, чтобы отправить свою рукопись. Его раздражало, что и судья, и генеральный прокурор сумели закрыть вопросы по делу Эванса, и он был разочарован приговором. Теперь, когда Кристи был приговорен к смерти, времени на выяснение истины почти не оставалось.

Кристи взял с собой немного одежды и вещей, а затем в фургоне отправился в Пентонвиль – это была тюрьма на севере Лондона, где приводились в исполнение смертные приговоры. Когда его увозили из Олд-Бейли, он был обеспокоен тем, что толпа освистывала его и выкрикивала оскорбления.

– Какие отвратительные люди, – заметил он охраннику.

Фрин пришла к выводу, что оба барристера отлично справились со своей работой, а подведение итогов судьей было восхитительно справедливым. Присяжные, как писала она, решили, что Кристи – «ужасный маленький человек, который не только был похотливым и грязным убийцей, но и совершил преступления преднамеренно, и ему, что бы он ни говорил, нельзя было верить».

Ее друг Боб Шервуд также был впечатлен тем, как прошел суд.

«Все было великолепно спокойно и по-деловому», – написал он в газете «Ивнинг стэндард». Юристы обеих сторон «оказались более заинтересованными в представлении доказательств, чем в создании красивых заголовков о себе». По его словам, они не повышали голоса и не теряли самообладания. «Я не мог не представить себе, как бы выглядел подобный шумный и отвратительный судебный процесс в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе. Юристы так и плясали бы в зале, часто взлетая до высот судебной экстравагантности». По его словам, будучи американцем, он «восхищен достоинством и величием, ясностью и справедливостью британского правосудия».

Автор детективных романов Энтони Беркли Кокс после заседания зашел в кафе неподалеку от здания суда. Когда официантка пододвинула к нему чашку с чаем, он посмотрел в сторону – там «у моего локтя стоял Кристи и сам брал себе чашку чая. Я оглядел комнату. Кристи тоже сидел за тем столиком, вон там. И за тем, рядом, тоже. А вот и Кристи, который только что вышел из дверей кафе. Я пересчитал их. Все эти пять копий Кристи выглядели такими же кроткими, такими же озабоченными и такими же незначительными, как и сам Кристи». Он не мог избавиться от ощущения обыденности Кристи, его вездесущности. Если Боб Шервуд считал сдержанность суда признаком цивилизованности, то Кокс видел, что та же британская сдержанность в таком человеке, как Кристи, может быть прикрытием для разврата. В судебном процессе, как и в поведении Кристи, ужасающая жестокость и насилие были приглушены, преуменьшены, сдержаны формальным порядком.

Кристи был гротескной карикатурой на старомодного англичанина. Как и многие представители его класса и поколения, он, казалось, придерживался жесткого морального кодекса: был эмоционально сдержан, вежлив, не одобрял иммигрантов, проституток, пабы и крепкий алкоголь, был предан своим домашним животным и работе в саду, почтительно относился к своим социальным ставленникам, восхищался полицией и армией. Поскольку он казался во многих отношениях таким обычным, некоторые комментаторы старались подчеркнуть его отличия от других. Врач, присутствовавший на суде в Олд-Бейли от имени газеты «Дейли геральд», назвал его «некрофилом, садомазохистом, волосатым фетишистом и психопатом». Психопат (термин введен в оборот психиатром Херви Клекли в 1941 году) – это человек, который выглядит нормальным, но не способен испытывать любовь, угрызения совести или стыд. Навесить на Кристи такой ярлык – означало определить его как внутренне чуждого и отдалить его от общества, которое помогло такому человеку сформироваться, точно так же как назвать его «монстром» или «существом», отбросив его в сторону как исключение.

Но анонимный врач, написавший в «Геральд», похоже, признал, что Кристи действовал в соответствии с привычными для других фантазиями. В своей статье он заверил читателей, что это нормально, когда мужчина говорит женщине: «Я хочу затискать тебя до смерти». По его словам, это неправильно, только если он действительно душит ее до смерти.

Розалинд Уилкинсон, молодая социальная исследовательница, проводившая исследование среди лондонских проституток, столкнулась с подобными высказываниями, когда однажды вечером она одна зашла в паб и незнакомец предложил ей выпить². «Не прошло и пяти минут, как я согласилась, – рассказывала она, – а он уже говорил, что хочет вывести меня на улицу и “зацеловать до смерти”». Ее не сразу обеспокоили его слова. «Я помню, что приняла как должное, что мужчина должен говорить такие вещи в подобной ситуации, – написала она. – Для меня в то время в этом не было ничего странного».

Хоть она и отклонила его приглашение, они разговорились. Она выяснила, что он был в разводе, служил моряком торгового флота и собирался сесть на поезд, чтобы присоединиться к экипажу своего корабля. Он с гордостью показал ей фотографии и выписки из бумажника. Ее тронула «почти радостная благодарность», с которой он ответил ей, женщине, готовой посмеяться и поговорить с ним хотя бы пятнадцать минут в захудалом пабе. Лишь позже она почувствовала, что ее смутили слова, которые он произнес при встрече. Возможно, его желание зацеловать ее «до смерти» проистекало из отчаяния. Однако язык вожделения и сами желания, которые мужчина мог высказать женщине как нечто само собой разумеющееся, казалось, были приправлены насилием.