За год, прошедший со времени убийств, жители Провинстауна свыклись с ужасом. «Тони Коста закапывает девушек!» и «Давай-давай, Коста!» стали привычными дурными шуточками, над которыми можно было бы посмеяться, если бы речь не шла о жестоком убийстве и расчленении четырех девушек.

Тони нравилось внимание к себе. На Кейп-Коде шутили даже над тем, как именно были убиты девушки: «Тони Коста входит в салон «Кадиллака» и спрашивает, сколько стоит модель «Эльдорадо». «Вам придется продать руку и ногу», – отвечает продавец. «Договорились», – соглашается Коста». Тони даже приукрасил этот анекдот: «Я сказал: «Хочу эту машину». А продавец ответил: «Сынок, тебе это не по карману. Тебе руку и ногу продать придется». И тут я ответил: «Если у тебя найдется лопата, я вернусь минут через десять».

В апреле 1970, когда до суда осталось несколько недель, Голдман предпринял последнюю попытку вытянуть из Тони информацию, которая помогла бы построить тактику защиты. Он решил прибегнуть к гипнозу. Получив признание и подробную информацию об убийствах, Голдман мог бы либо просить об уменьшении наказания в силу влияния наркотиков, либо использовать тактику «виновен, но невменяем». Он чувствовал, что, хотя Тони несомненно был убийцей, ему место в психиатрической больнице, а не в федеральной тюрьме.

Но даже после трех попыток опытнейший специалист по гипнозу, доктор Джудиэнн Денсон Гербер, сумела добиться от Тони только признания в том, что он совершил убийство, так и не узнав, зачем и почему он это сделал. Записи и расшифровки шести часов гипноза таинственным образом исчезли. Остались лишь воспоминания одного из адвокатов Тони, Стивена Липмана, который присутствовал на паре сеансов. «Честно говоря, – вспоминал он позже, – это было отвратительно. Я не смог заставить себя прийти на третий [сеанс]»[235].

Жизнь Тони в тюрьме Барнстейбл была тоскливой. У него было немало времени подумать о своих преступлениях и, возможно, искренне раскаяться в убийстве как минимум пяти девушек. Но верный себе, он жалел только самого себя. В письме к Лестеру Аллену он писал: «Враждебность прошла, но печальные одинокие воспоминания останутся навсегда. Жить с такой внутренней скорбью и печалью, не имея возможности раскаяться, это наказание, которого не смог бы придумать даже самый отъявленный садист»[236]. И снова Тони жалеет только самого себя.

Целыми днями он расхаживал по камере, а потом принимался судорожно писать в дневнике. Он мочился в бумажные стаканчики, потому что не мог заставить себя пользоваться металлическим туалетом в углу камеры.

«Он очень больной парень»[237], – говорил о нем Арманд Фернандес, помощник окружного прокурора округа Барнстейбл.

Через пятнадцать месяцев после всевозможных усилий Голдмана, бесчисленных психиатрических экспертиз, тестов на полиграфе и сеансов гипноза, откладывать суд стало более невозможно.

11 мая 1970 года судебный пристав сопроводил присяжных в знаменитый зал судебных заседаний округа Барнстейбл. На приставе было традиционное одеяние XVIII века – синяя мантия и парик. В руке он нес длинный жезл. Тони надел костюм, который жена Голдмана принесла ему из запасов Мориса. Она отпустила рукава и брюки, но они все равно были ему коротки.

Вместо того чтобы допрашивать Тони о четырех убийствах, обвинение ограничилось двумя – теми, где было прямое доказательство, украденная машина. Речь пошла об убийстве Мэри Энн Высоцки и Патриции Уолш. Прокурор решил, что отбыть более одного пожизненного срока невозможно, поэтому об убийствах Сидни Монзон и Сьюзен Перри можно не упоминать. Хотя в 1951 году в Массачусетсе был принят «закон милосердия», который практически исключал смертный приговор за убийство (конечно, с учетом гнусности преступления), прокурор все же полагал, что Тони удастся отправить на электрический стул.

До начала допроса свидетелей присяжных отвезли в лес Труро к месту захоронения останков. К лесу потянулся караван джипов национальной гвардии. На место выехали около тридцати пяти человек – команды защиты и обвинения, судья Роберт Г. Бодро, полиция штата и города, журналисты и, разумеется, сам Тони Коста. Густой кустарник царапал борта автомобилей. Машины остановились на поляне, и приехавшие по узкой тропинке направились к небольшой яме на склоне холма.

После «экскурсии» караван двинулся назад в Провинстаун, где на улицах собрались приятели Тони, чтобы посмотреть на кортеж. Они кричали и приветствовали Тони. Один подросток вычислил машину, в которой везли Тони, и катил за ней на велосипеде прямо по улицам. Тони улыбался, чувствуя себя астронавтом, вернувшимся с Луны. Он даже махал приятелям в окно скованными руками.

Процесс начала сторона обвинения. Родители Мэри Энн были слишком больны, чтобы присутствовать на суде. Это стало бы для них слишком тяжелым испытанием. Первым свидетелем стал отец Патриции Уолш. Ему предложили опознать свитер дочери, найденный в шкафу Тони. Леонард Уолш гладил свитер кончиками пальцев, не в силах сдержать слез. Казалось, ему слишком тяжело касаться того, что касалось кожи его дочери. Но когда ему предъявили фотографию ее голубого «Фольксвагена», он сжал снимок в руках словно талисман. Леонард без колебания сказал, что эта машина принадлежала его дочери. Следом вызвали Кэтрин Уолш. Она стала отвечать на вопросы, но в какой-то момент замолчала и наклонилась вперед, чуть не падая с кресла. Она пристально смотрела на Тони, пока Арманд Фернандес не понял, что происходит, и не отвлек ее очередным вопросом. Вызванный для дачи показания Боб Тербиди опознал замшевую сумочку ручной работы – она, несомненно, принадлежала Патриции Уолш.

– Откуда вы знаете, что эта сумочка принадлежала Патриции Уолш? – спросил Фернандес.

Тербиди опустил голову и сделал глубокий вдох. А потом посмотрел прямо на Фернандеса:

– Я знаю, потому что сам сделал эту сумочку для нее[238].

Голдман от перекрестного допроса отказался. Из множества свидетелей со стороны обвинения он задал вопросы лишь нескольким.

Когда обвинение закончило, настала очередь защиты. В течение двух дней в суде выступили десять свидетелей, но отреагировал Тони лишь на последнего – Авис. Увидев, как она выходит давать показания, он заплакал и у него запотели очки. Он снял очки. Голдман протянул ему платок вытереть глаза и протереть стекла.

До начала суда Авис говорила защитникам Тони, что ей кажется, что она «сходит с ума» и «совершенно лишилась сил». Ее спросили, обращалась ли она к врачу. Она ответила, что не обращалась, потому что боится самого страшного. «Думаю, у меня лейкемия или рак, и врач скажет, что я скоро умру». Лестер Аллен пообещал дать ей что-нибудь успокоительное перед дачей показаний. «В конце концов, – сказал он ей, – мы обязаны вам помогать… у нас с вами контракт… В наших интересах, чтобы вы были здоровы и могли действовать»[239].

В день дачи показаний Авис вполне могла действовать, но явно нервничала. Проходя мимо стола защитников, она хихикнула и помахала Тони. В суд она надела мини-юбку в складку, вязаный жилет и водолазку. На шее у нее висел медальон с символом мира. Длинная челка падала на брови, глаза скрывали затемненные очки-авиаторы. Выйдя на место, она прижала руку ко рту, по-видимому, чтобы скрыть кривые зубы. В другой руке она держала ветку белой сирени. Ей пришлось несколько раз повторить, чтобы она говорила громче – присяжные должны ее слышать.

– Я говорю так, как могу, – ответила она, прикрывая рот рукой и нервно хихикая.

Голдман призвал ее к серьезности – только так она может помочь Тони. А Тони безудержно рыдал за столом защиты.

Авис успокоилась, когда к ней подошел окружной прокурор Эдмунд Динис для перекрестного допроса. Ранее адвокаты, полиция и обвинители постоянно спрашивали ее о сексуальной жизни Тони. Она говорила о неразборчивости в связях, наркомании и своей сексуальной истории совершенно спокойно, словно делилась кулинарным рецептом. Но когда Динис начал с вопроса о передозировке хлоральгидрата, Авис отказалась это обсуждать. Казалось, ей неожиданно стало ясно, что она и так рассказала слишком много.