В отчете Голдману Юэлт извинялся, что не сумел дать адвокату того, что было ему нужнее всего. Юэлт не смог поставить Тони определенный психиатрический диагноз. Как и Уильямс, Юэлт сказал, что Тони четко понимает разницу между добром и злом, поэтому должен понести суровое наказание за свои преступления.

Маме нравилось жить на Кейп-Коде. Ей нравилось быть самой себе хозяйкой и сметать теплый песок с дорожек собственного мотеля. Ей нравилась энергия странных и замечательных людей, которые бродили по Коммершиал-стрит в немыслимо ярких нарядах. Ей нравилось танцевать ночи напролет. Чаще всего мы с Луизой оставались с горничной Салли в девятом номере. Выбирая между Фрэнком и Салли, мама решила, что нам больше не нужен бебиситтер в традиционном смысле слова (как будто у нас хоть когда-то такой был!).

Фрэнк стал для нее настоящей находкой. Он был скорее подружкой, чем работником. Уходя по вечерам в клубы, мама наливала себе с Фрэнком по бокалу «отходной» и принималась краситься – дед Джорджи в свое время называл это ее боевой раскраской: красные румяна, синие тени в тон глаз и розовая губная помада. Когда она начинала начесывать волосы в пышную прическу, оба страшно хохотали. Фрэнк пробовал ее губную помаду и расхаживал по нашей крохотной комнатке в босоножках на шпильках, накинув на плечи дешевое боа из перьев (мама купила его на блошином рынке). Я не осмеливалась спросить, почему Фрэнку можно играть с ее косметикой, туфлями и боа, а нам с Луизой было строго-настрого запрещено трогать мамины вещи.

Иногда мама отправлялась в клуб «Пилигрим» на Шенк-Пейнтер-роуд. Со временем из клуба он превратился в страшно популярный танцевальный бар «Пиггис», где спокойно принимали и геев, и гетеросексуальную публику. В другие дни они с тетей выбирали бар «Крысолов». В «Крысолове» они стали настоящими поклонницами певицы, которая часто там выступала. Певица была замужем, имела двух дочерей, но бросила мужа и детей, чтобы остаться со своей подружкой. Мама и тетя никогда прежде не слышали, чтобы женщина бросала мужа ради подружки. Эта история их зачаровала. Пожалуй, в глубине души, они немного завидовали этой женщине.

Однако тем летом мама рассорилась с Роном, и хорошее настроение окончательно ее покинуло. Она постоянно злилась. Мама попыталась спланировать «семейную поездку» в Диснейленд, но ничего не вышло. Думаю, потому что мы не были настоящей семьей. Мы с Луизой не представляли, где находится Диснейленд. А мама вдруг решила спросить у Рона, не устроить ли им свадьбу в Диснейленде? Рон врать не стал.

– Я не хочу снова жениться, – сказал он. – Кроме того, я не хочу иметь еще детей.

Понять его было легко: он имел в виду Луизу и меня. Я не удивилась – нас никто не хотел, разве что Сесилия и Тони, да еще дед Джорджи. Удивило меня то, что мама приняла нашу сторону и указала Рону на дверь. Но я знала, что ей ненавистна была мысль о том, что она вновь упустила свой билет в спокойную и легкую жизнь. Я изо всех сил старалась держаться от нее подальше, потому что хватало сущей мелочи, чтобы мама залепила мне пощечину за ложь, которой я не говорила, или потащила меня к раковине мыть рот с мылом за ругательства (надо признать, что ругаться я тем летом действительно стала очень часто). Обычно я старалась произнести ругательство очень быстро и тихо, скрывая его дыханием, но порой мне это не удавалось. Мама прижимала меня к твердому краю раковины и запихивала мыло мне в рот сквозь стиснутые зубы. Она спрашивала, где я научилась таким словам, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не ответить: «У тебя, где же еще!»

Мама начала пить все раньше и раньше. Как-то раз у нее была встреча в городе, а присмотреть за нами с Луизой оказалось некому, и ей пришлось взять нас с собой. Нам досталось редкостное лакомство: вкуснейший рыбный суп и огромный хот-дог. Мы уселись за пластиковый стол рядом с прилавком хот-догов и сделали заказ. Мама заказала себе только воду со льдом. Когда принесли воду, она быстро ее выпила и налила в стакан джина из бутылочки, которую всегда носила с собой в сумочке. Нам принесли еду. Я, не подумав, пожаловалась, что рыбный суп слишком горячий. Глядя мне прямо в глаза, мама сунула пальцы в свой стакан, выловила кубики льда и кинула в мой суп. Капли забрызгали мне все лицо.

– Вот так, – сказала мама, делая глоток джина и пристально глядя на меня. – Теперь он для тебя сгодится, принцесса.

Я вытерла лицо, кивнула и взялась за ложку, надеясь, что мама не заметит, как из моих глаз катятся слезы.

К счастью, настроение мамы немного улучшилось, когда на арене появились два новых парня. Одним был женатый адвокат из конторы на Коммершиал-стрит. Он часто приглашал ее выпить. Другой, Стив, был частым гостем нашего мотеля. Он приезжал к нам из Провинстауна на рыбалку. Его загорелые руки и ноги были так густо покрыты волосами, что разглядеть за ними кожу не удавалось. Он катал нас на своем джипе и устраивал пикники на Лонг-Пойнте. Стив был очень милым, как Тони, поэтому я прощала ему густую растительность. По своей шкале я оценила его на семерку. Но однажды он привез с собой подружку из Провинстауна, и на этом все кончилось. Когда мы убирались в их комнате, я видела, как мама погрузила пальцы в крем для лица той женщины и медленно размазала крем по шее и лицу.

Наклоняясь к зеркалу и любуясь, как ровно крем ложится на ее кожу, мама произнесла:

– Когда-нибудь и у меня будет такой же дорогой крем.

Я отвернулась. Мне стало ее жалко.

В середине июля неожиданно появился Рон. Он прилетел в Провинстаун на частном самолете и пригласил маму на обед с шампанским в дорогой ресторан с видом на океан. За десертом он подарил ей кольцо с бриллиантом в два карата. Мама вернулась домой и весь вечер любовалась своей левой рукой. Она поворачивала кольцо то так, то сяк. Через два дня она оставила Фрэнка за главного, а сама вместе с Роном улетела в Южную Каролину. Прощаться с нами она и не думала. Помню лишь, что Фрэнк объявил нам, что наша мама «сбежала» с Роном, чтобы пожениться, и вернется через пару дней. Я не понимала, зачем для этого нужно было куда-то сбегать. И почему Рон неожиданно передумал и решил жениться на женщине с двумя детьми? Меня это беспокоило, но мама в своей удаче не сомневалась.

Так у меня появился отчим. Я помнила рассказы Тони про дурацкого отчима. Мне оставалось только надеяться, что Рон таким не будет. Мама с Роном вернулись. Хотя она вышла замуж, жизнь наша практически не изменилась. Мама переселила нас в один из двухкомнатных коттеджей, потому что ночевать в одной комнате с ней и Роном мы больше не могли. Теперь чистить туалеты и забитые волосами раковины нам помогала Джилл. Бобби был еще слишком мал, и вообще, он был мальчиком, поэтому его работой не загружали.

Тем летом я получила не только отчима, еще одну сестру и младшего брата, но еще и месячные. Никто этого не заметил.

В конце 1969 года и защита, и обвинение завершили свои расследования и составили списки свидетелей. Но 21 декабря одного из свидетелей пришлось вычеркнуть. Сесилия Коста Бонавири поехала в Хайяннис за рождественскими подарками и умерла прямо в магазине. У нее прорвалась аневризма.

Тони все еще находился в тюрьме Барнстейбл. Он винил себя в смерти матери.

– Я чувствую, что потерял своего последнего друга, – сказал он Джастину Кавана. – Словно сам ее убил.

И это была чистейшая правда – Тони Косте редко случалось быть таким откровенным.

Тело Сесилии перевезли в Провинстаун, в морг Никерсона, тот же самый, где девять месяцев назад производили вскрытие тел Патриции Уолш, Мэри Энн Высоцки и Сидни Монзон. Затем Тони привезли на мессу в церковь Святого Петра. Ему позволили присутствовать на похоронах без наручников. Начальник полиции Маршалл получил информацию о готовящемся покушении на Тони Косту, поэтому были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Наручники могли бы только осложнить ситуацию. После службы Тони смотрел, как отец Лео Дуарте проводит последние обряды над могилой матери. Он стоял рядом с Авис. Глаза у него были сухими. Но когда его снова сажали в полицейскую машину, плечи Тони поникли. Сидя между двумя полицейскими на заднем сиденье, он обхватил голову руками и зарыдал.