Голдман ухватился за возможность не только защищать Тони Косту, которого уже считали Каннибалом с Кейп-Кода, но еще и написать книгу, изобилующую жуткими деталями его преступлений. Книга Герольда Франка про Бостонского душителя вошла в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», и ходили слухи об экранизации. А преступления Тони были еще более жуткими, чем у Альберта де Сальво. Кроме того, злодей в этой истории ужаса был гораздо интереснее: культурный семейный человек, исключительно вежливый, человек, которого «обожали» бывшая жена и дети, которого одинаково любили и молодые и зрелые люди, который старательно трудился, чтобы оплачивать счета. Да еще и плотник – очень христианский символ. Сам Голдман несколько раз нанимал Тони для ремонта своих домов в Провинстауне и мог рассказать об этом опыте из первых рук. Идеальный сценарий для бестселлера. Голдман вполне мог подождать своего гонорара год-другой – а когда по его книге снимут блокбастер, награда станет еще слаще.

Но для этого нужно было убедить Тони и Авис передать ему права на историю их жизни. Они согласились – выбора у них не было. Тони нужен был адвокат, хороший адвокат, а у них еле-еле хватало на еду. Затем Голдман позвонил своему другу, Курту Воннегуту, рассказал о новом клиенте и о том, что ему нужен хороший писатель для работы над книгой. Воннегута история заинтересовала, но он запросил слишком большой аванс и процент от роялти. Согласиться на это Голдман не мог, поэтому он принялся искать другого писателя. Тогда он обратился к Виктору Вулфсону, лауреату премии «Эмми» за работу над байопиком об Уинстоне Черчилле. Поначалу Вулфсон был преисполнен оптимизма, но, узнав жуткие детали преступлений и о полном отсутствии раскаяния у преступника, он сказал Голдману, что «очистить» Тони настолько, чтобы книга стала привлекательной для массового читателя, ему не удастся. В конце концов за работу принялся местный писатель, Лестер Аллен. Аллен мало кому был известен. Он иногда писал статьи для «Кейп-Код таймс» – впрочем, никогда больше двух колонок. Конечно, до настоящих писателей Воннегута или Вулфсона Аллену было далеко, но Голдман надеялся, что он сможет живо описать характер Тони, его непристойную сексуальную жизнь и жуткие преступления.

Пока Голдман планировал стратегию защиты, Аллен приступил к работе. Он беседовал с Тони и со всеми, кто его знал. Больше всего внимания он уделил Авис. С ней он беседовал больше всех, даже больше, чем с самим Тони. Вопросы он задавал слишком откровенные и порой непристойные, что Авис очень не нравилось. Судя по записям, эти разговоры более походили на допросы, причем допросы весьма сомнительного свойства. Аллен буквально зациклился на эротических деталях сексуальной жизни Авис и Тони. Он постоянно возвращал находящуюся в безвыходном положении женщину «к нашей теме» – куннилингусу, фелляции, содомии, мастурбации: «Он заставлял вас брать член в рот?», «Сколько раз он мастурбировал над вашим обнаженным телом?»[221]

Сегодня Аллена и всю команду адвокатов Тони привлекли бы к ответственности, а Авис вполне могла бы подать на них в суд за сексуальное домогательство.

Сколь бы грубым и жестоким ни был Аллен, он оказался единственным из команды защиты, кто получил хоть какие-то деньги. Голдман выплатил ему более 650 долларов (около 4500 долларов по сегодняшнему курсу) в качестве оплаты его труда и возмещения расходов. (Надо сказать, что «бескорыстные» адвокаты жили на широкую ногу. Они более 3000 долларов потратили на четыре обеда в ресторане «Дельфин» в Барнстейбле рядом с окружным судом и тюрьмой. Чеки из ресторана они представили в округ для возмещения расходов, но в этом им было отказано. Помимо дорогой рыбы, Голдман проел около 8000 долларов, потраченных командой защиты. По сегодняшнему курсу это больше 48 тысяч долларов.)

В первый год мама управляла мотелем «Бэйберри Бенд» в одиночку, но теперь она решила, что ей нужен управляющий, и в нашем окне вновь появилось объявление о приеме на работу. Рон работал в Бостоне и приезжал к нам лишь по выходным, и то не каждую неделю. И мама продолжала сама управлять своим мотелем. Не знаю, много ли было претендентов, но через пару дней после начала второго сезона у нас появился Фрэнк, странный мужчина с бледным, пухлым лицом, на котором ярко выделялись подведенные глаза и накрашенные губы. Он постучал в дверь кабинета и заглянул внутрь:

– Привееееет! Вам все еще нужен управляющий?

Мама сразу же приняла его на работу, и он приступил к своим обязанностям в тот же день. Было ли у него резюме или рекомендации для управления мотелем? Думаю, что нет.

– Я же не могу управлять мотелем в одиночку, верно? – думала мама.

Хотя Фрэнк часто напоминал неубранную постель, работал он хорошо. Среднего роста, пухлый (особенно в области живота), с длинными каштановыми волосами (волосы у Фрэнка были не как у хиппи, но все же прикрывали воротник), Фрэнк был очень жизнерадостным, часто смеялся и расхаживал по мотелю, словно по личной водевильной сцене. За спиной мама называла его «гребаным педиком», но, думаю, на самом деле относилась к нему очень тепло. Мы все его любили. И он с симпатией относился к нам с Луизой. Мы вместе с ним ездили на свалку за обрезками фанеры, а потом он построил для нас целую крепость на задворках мотеля. Когда мама уезжала, он с готовностью присматривал за нами. В его обязанности это не входило, но он не жаловался.

– Фрэнку просто нравится быть педиком, – мама повторяла это даже слишком часто.

Не уверена, что Фрэнку это действительно нравилось. Но он любил красить губы и ресницы, обожал яркую облегающую одежду. Ему нравилось клеиться к парням, но порой казалось, что все его танцы и ужимки – всего лишь игра. Иногда он был таким грустным, что я начинала сомневаться в том, что ему «нравится быть педиком». В те дни гомосексуализм был вне закона, даже в Провинстауне. Фрэнк обычно говорил об этом только шепотом. Ну кому такое может нравиться?

Был Фрэнк геем или нет, нравилось ему это или нет, но ко мне он всегда относился очень хорошо. Луизу любили все, а я была трудным ребенком, который, как часто говорила мама, «в могилу меня сведет» – и многие с ней соглашались. Только не Фрэнк. Думаю, Фрэнку нравилось, что я не такая, как все. Наверное, я казалась ему похожей на него.

Как-то в июне, когда мама собиралась в «Корону и якорь», где должен был выступать оркестр Бобби Шорта, а мы с Луизой сидели на кровати и читали, у наших дверей появился Фрэнк. В одной руке он держал бокал, в другой сигарету.

– Ю-хууу! Ну же, девочки, откройте Фрэнку дверь!

Я посмотрела на Луизу, но та не отрывалась от «Паутины Шарлотты», поэтому я поднялась и подошла к двери.

Фрэнк, широко улыбаясь, стоял у порога.

– Привет, солнышко! – сказал он со смехом.

Я улыбнулась. Рядом с Фрэнком у меня всегда улучшалось настроение. Я откинула крючок и распахнула перед ним дверь.

На Фрэнке была обтягивающая рубашка с огурцами и белые брюки-клеш с широким кожаным ремнем, как у мамы. Пухлый живот Фрэнка нависал над пряжкой. Фрэнк перепрыгнул порог, и все в комнате задрожало от такого веса. Потом он ловко изобразил пируэт, не пролив ни капли, и радостно объявил:

– Я тот, кого в этом городе называют «полный рот»!

Мы с Луизой переглянулись и засмеялись. Смысл слов Фрэнка от нас ускользнул, но что это смешно, мы поняли, глядя на него.

– Сегодня важный вечер для старины Фрэнка, дамы! Я побрил ноги, – объявил он и подмигнул нам. – Хотите посмотреть?

Мы хихикнули, Фрэнк поставил бокал на столик и устроил целое представление: он встал на пальцы, как балерина, потянул одну брючину вверх и продемонстрировал нам пухлую, бледную и совершенно гладкую икру.

Тем летом в Провинстауне показывали пьесу Camino Real («Королевская дорога»). Пойти в театр мама не могла, но слышала, что там играет очень красивый молодой актер. Ричарда Гира все считали «настоящей душкой». Боб и Фрэнк обсуждали его так часто, что я уже думала, что скоро увижу его в шезлонге на нашем газоне, где они втроем будут курить сигары, лениво болтать и поправлять зонтики, чтобы загореть самым лучшим образом.