Вспоминая Сьюзен Перри, библиотекарша Элис Джозеф произнесла слова Вордсворта: «Ее узнать никто не мог и мало кто любил». Впоследствии эти слова стали эпитафией Сьюзен на ее поминальном сайте.

В Вест-Бриджуотер наконец-то пришла весна, и мама вновь начала строить планы на лето. Жизнь налаживалась.

В нашей жизни ненадолго материализовался отец – он пообещал взять нас на пасхальный обед в свою новую семью. Но мы весь день прождали его на газоне перед домом в своих пасхальных шляпках и лакированных туфельках, а он так и не появился. Разумно опасаясь маминого гнева, он даже не позвонил и не объяснился. В общем, он разрушил ее планы провести Пасху с Роном в отеле «Ритц-Карлтон» в Бостоне, где был роскошный буфет с шампанским. Такая роскошь и без детей. Но отец все испортил. Он снова не явился, и грандиозный план пошел прахом.

В начале лета мама отправила меня на две недели в христианский лагерь в Плимут. Я пыталась спорить, потому что мне хотелось ехать в Провинстаун, купаться, кататься на велосипеде и ездить на свалку с Тони. Но переубедить маму было невозможно. Она была по горло сыта моими вопросами и раздражением. Ей нужно было хотя бы две недели побыть без меня, и она это устроила. Поначалу лагерь показался не таким уж и плохим, но через пару дней я сломала большой палец на ноге. Тем не менее мама отказалась меня забирать – она заплатила за две недели, и я проведу в лагере две недели с целым пальцем или со сломанным. В тот же лагерь отправили Джеффа, но ему сразу там не понравилось. Он написал домой одно лишь слово: «ПОМОГИТЕ!», и, не успела я опомниться, как приехал дядя Хэнк и забрал его домой, а я со своим сломанным пальцем осталась в лагере. Вместо того чтобы играть в прятки и нырять с причала в озеро, я сидела на кровати и писала свой первый большой рассказ. Я писала про Текса, того мальчишку, который жил в доме бабушки и деда Джорджи по соседству с нами. Я решила написать про него сто страниц, выплеснув на бумагу все свои чувства. Слово «КОНЕЦ» я написала крупными красивыми буквами за день до окончания лагерной смены, когда меня должны были забрать, и мы все вместе могли отправиться в Кейп-Код. Я не часто гордилась собой, но, глядя на красивое слово «Конец», мне хотелось поздравить себя. Я сделала это, сделала это сама, и никто не может лишить меня этой заслуги.

Я ждала, когда меня заберут, целый день. Мамина машина появилась в лагере, когда почти стемнело. Всех других давно забрали, а я все ждала, ковыляя на костылях. Мама сидела за рулем кабриолета, на голове ее был повязан шарф. Она курила свою любимую маленькую сигару. Рядом с ней большую сигару с резким запахом курил Рон. На заднем сиденье устроились Луиза, Джилл и Бобби. Никто не вышел, чтобы помочь мне. Я с трудом открыла дверь, пристроила костыли на полу машины и рухнула на заднее сиденье. От Плимута до Провинстауна мы ехали полтора часа.

Сидела я рядом с Луизой. Через какое-то время я вытащила свою тетрадку из сумки. Сердце у меня отчаянно билось, мне не терпелось поделиться моим великим достижением. Сто страниц! И каждое слово написала я сама!

– В лагере я написала рассказ. Хотите послушать?

Я смотрела на маму и Рона. Они переглянулись. Их реакция меня не особо порадовала.

– Конечно, – хмыкнула мама. – Почему бы и нет?

Руки у меня дрожали, поэтому я положила тетрадку на колени и начала:

– Называется «Мальчик по соседству».

Не успела я дочитать первый абзац, как мама фыркнула, а следом за ней фыркнул Рон. Я подняла глаза. Мама смотрела на Рона, и они буквально давились смехом. Мне стало стыдно, но я так хотела, чтобы они выслушали мой рассказ. Я знала: если они меня выслушают, то перестанут смеяться, скажут, что я молодец, что они гордятся тем, что я самостоятельно написала целых сто страниц. Я смотрела на Луизу, Джилл и Бобби, а они смотрели на меня. И они не смеялись. Я стала читать дальше.

– Ну хватит, хватит, – сказала мама, глядя на меня в зеркало заднего вида. – Достаточно. Мы уже все поняли.

Они с Роном снова засмеялись.

Я быстро сунула тетрадку в свою сумку и съежилась на сиденье так, чтобы мама меня не видела.

Когда мама с Роном отсмеялись, она утерла выступившие под темными очками слезы.

– «Мальчик по соседству»! Теперь я слышала все! – сказала она, и они снова начали хохотать.

Все остальные молчали.

Пока мы ехали, солнце село. Я прислонилась к дверце и принялась крутить волосы двумя указательными пальцами. Я смотрела на пролетающие за окном фары встречных машин и думала, как бы сбежать из дома, подальше от мамы. Вряд ли она стала бы меня искать, так что и бежать не пришлось бы. Я могла бы просто уйти из дома, а потом найти себе другую маму. Может быть, другая мама захотела бы быть со мной и слушать мои рассказы.

Как всегда, как только мы пересекли мост Сагамор, отделяющий песчаное побережье Кейп-Код от материковой части, настроение мое улучшилось. Да и мама повеселела. Скоро я окажусь в Провинстауне, а мама – в своем Эдеме. Хотя большую часть времени ей приходилось мыть туалеты и перестилать постели, управлять мотелем ей нравилось. «Я так люблю Пр’таун, – говорила она, – что все это даже не работа!» А когда мама была спокойна и счастлива, я тоже становилась счастливой.

Пока Тони сидел в тюремной камере и считал дни до того момента, когда его, несомненно, признают невиновным и освободят, чтобы он снова мог принимать наркотики и гулять в дюнах, Голдман был занят выстраиванием линии защиты, чтобы спасти клиента от электрического стула. Сначала он навестил мрачную квартиру Сесилии Бонавири, где попросил собраться всю семью, чтобы поговорить со всеми сразу. Погода в тот день выдалась еще хуже, чем обычно бывает в марте на Кейп-Коде. Когда Голдман и Джастин Кавана выходили из машины у дома 89 на Конант-стрит, ветер чуть не сбил их с ног. В крохотной квартирке было страшно душно – здесь собрались все родственники Тони. Голдман предложил Авис пачку сигарет, обратил внимание на несчастный вид Сесилии. Сесилия в потрепанном желтом свитере, сгорбившись, сидела на диване. Глаза ее были полны слез. Сначала Голдман расспросил ее о детстве Тони. Она стала рассказывать, слезы текли по ее щекам, окна стонали под порывами ветра. Сесилия безучастно смотрела на бурю, бушующую за окном. Слова уносили ее в странный мир снова.

– Калифорния… – Голос Сесилии был еле слышен. – Я так ее любила… Там был зачат Тони – мы с его отцом познакомились во время войны. Мне казалось, что Господь откликнулся на мои молитвы.

Никто не знал, что сказать. Калифорнийская мечта обернулась невыразимым кошмаром.

Чтобы сохранить какую-то приватность, Голдман решил поговорить с Авис в своей машине. Она согласилась, но категорически отказалась вдаваться в детали своих проблем с Тони.

– Он начал принимать наркотики – и сразу изменился, – сказала она. – Думаю, он шизофреник, потому что когда его что-то бесит, бесит по-настоящему, он переходит к насилию и становится другим человеком. Почувствовав, что его пилят, он мог взорваться. Но в то же время он очень отходчив. И потом он даже не помнил, что с ним было.

Авис сказала, что Тони никогда не испытывал особой любви к детям. Любил он только малышку Николь – даже имя ей выбрал сам.

– Понимаете, он всегда хотел девочку.

Выходя из квартиры Сесилии, Голдман и Кавана испытывали чувство облегчения. Уж очень гнетущая атмосфера там царила. Адвокаты всей грудью вдохнули свежий океанский воздух. Голдман знал, что у Тони нет ни гроша за душой, поэтому он подал заявление об оплате услуг своей адвокатской команды со стороны государства. Округ отказал, и тогда Голдман избрал другую стратегию: получить деньги можно было бы за книгу или даже права на фильм.

– Мюррей всегда отличался деловой хваткой, – говорил лейтенант Ганнери о Морисе Голдмане[220].