– Привет, Лайза! Продрогла? – спросил Билли.

Мама сурово указала мне на ноги:

– Снимай ботинки и поставь их на кухне!

Билли улыбнулся мне. Он старался улыбаться, но выглядел ужасно. Летний загар сошел, и кожа приобрела болезненный, желтоватый цвет. Я никогда раньше не видела у него прыщей, но теперь все лицо покрывали угри, зреющие и только что выдавленные. Глаза покраснели, светлые волосы отросли, стали жирными и неопрятными. Волосы клочьями свисали на воротник.

– Привет, Билли, – поздоровалась с ним мама, когда я пошла на кухню. – Что ты тут делаешь?

Билли засмеялся:

– Ну и прием! Ты не рада меня видеть?

Ответа я не услышала, но это было не важно. Ответ Билли был не нужен.

Вернувшись в гостиную, я почувствовала какой-то странный, неприятный запах. Я не поняла, чем это пахнет, но меня чуть не замутило. Может быть, все дело в тяжелой зимней одежде? Ведь раньше я видела Билли только в шортах и рубашках поло. Но зимняя одежда так не пахнет, так что дело не в одежде.

– Что привело тебя в Вест-Бриджуотер? – снова спросила мама, наклоняясь к Билли и целуя его в прыщавую щеку.

– Встречаюсь с приятелями, – ответил Билли. – Решил по дороге и к тебе заскочить.

– Как там мое любимое место на свете?

– Там неладно, – сказал Билли, глядя на меня. – Какое-то дерь… ну то есть происходит что-то неладное…

Мама намек поняла.

– Лайза, иди мыть посуду и не забудь насухо вытереть каждую тарелку, прежде чем ставить в шкаф. Прошлым вечером тарелки были мокрыми.

Я не стала спорить, хотя и знала, что накануне тарелки мыла не я, а сама мама. Впрочем, она вечером хорошо выпила и могла все забыть.

– А когда вымоешь посуду, – вмешался Билли, – я могу отвезти вас с Луизой за пончиками – у меня есть время до встречи с приятелями.

Билли изо всех сил пытался дружески улыбаться, но лицо у него было совсем невеселым.

– Здорово!

Я отправилась на кухню. Пончики – это, конечно, замечательно, но я понимала, что не хочу никуда ехать с Билли, не хочу сидеть в «Понтиаке» рядом с ним, видеть его прыщавое лицо и сальные волосы и чувствовать этот мерзкий запах.

Я подошла к раковине, подтянула к себе невысокую лесенку, чтобы было удобнее. Я старалась делать все как можно тише – мне хотелось узнать, что же «неладное» происходит в Провинстауне. Но чтобы расслышать, о чем они говорили, нужно было сидеть у них на коленях. Говорили они чуть ли не шепотом. Я слышала только отдельные слова.

– Труп… Труро… кладбище…

А потом Билли забыл об осторожности:

– Город буквально кишит копами! – Он почти кричал. – Мне пришлось уносить ноги!

Потом он снова заговорил тише, я сдалась и начала мыть посуду. Закончив мыть тарелки, я потянулась за полотенцем, и тут прозвучало это имя:

– Тони Коста.

В тот момент, когда полиция обнаружила труп в лесу Труро, Тони позвонил матери из Берлингтона, штат Вермонт. Его приняли на работу в мебельную компанию, и он должен был приступить к работе в понедельник утром. Тони приехал в Вермонт из Бостона всего два дня назад и сразу нашел работу. У Сесилии были не такие радостные новости: полиция интересовалась, где Тони. Они хотели допросить его касательно двух пропавших девушек из Провиденса.

– Тони, мне страшно, – сказала Сесилия.

Тони велел ей не волноваться. Он повесил трубку и сразу же перезвонил своему «приятелю», сержанту Джимми Мидсу. Так началась причудливая цепочка лжи. Тони сказал Мидсу, что познакомился с девушками не на Стэндиш-стрит, а в «Кубрике», где пропустил с ними несколько стаканчиков. Не зная, что в его комнате уже нашли фен и свитер, он не стал говорить правды о знакомстве с Пэт и Мэри Энн: ему не хотелось, чтобы полиция обыскивала его комнату на Стэндиш-стрит. Тони сказал Мидсу, что девушки отправились в Монреаль, где Патриция собиралась сделать аборт. Сколь бы странным ни было то, что девушка решила рассказать случайному знакомому о желании совершить незаконную процедуру, Мидса рассказ Тони вполне удовлетворил. Прежде чем закончить разговор, Тони заверил Мидса, что немедленно сообщит, если что-то узнает о Патриции и Мэри Энн.

На следующий день Тони снова позвонил Мидсу и сообщил, что решил вернуться в Провинстаун, но потребовал встречи с начальником полиции Маршаллом, чтобы «все прояснить» относительно исчезнувших девушек из Род-Айленда. Мидс спросил, почему Тони решил срочно вернуться в Провинстаун.

– Джим, – ответил Тони, – у меня их машина.

Надо сказать, что, если бы Тони не поддался алчности и не связался с машиной Патриции Уолш, его никто ни в чем не заподозрил бы – ни в одном убийстве. Да, он познакомился с девушками на Стэндиш-стрит, но не он один. Да, в его комнате обнаружили кое-какие их вещи, но он мог сказать, что они оставили фен и свитер, потому что пользовались его ванной. Да, они подвезли его в Труро, но высадили его в нужном месте, и больше он их не видел. Но Тони захотел заполучить стильную машину, и машина стала его Ватерлоо.

Тони оставил «Фольксваген» на автозаправке в Берлингтоне и вернулся в Провинстаун на автобусе. Он приехал в воскресенье вечером. В понедельник, 10 февраля, готовясь к встрече с полицией города и штата, Тони вколол себе четыре кубика амфетамина. Он был уверен, что «суперинтеллект» поможет ему убедить в своей невиновности даже самых опытных детективов. Ничего не вышло. Его ответы были сумбурными, несвязными, зачастую противоречивыми. Он так и остался главным подозреваемым в деле об исчезновении двух девушек. Но Тони удалось произвести хорошее впечатление на Берни Флинна. Чистая одежда и культурные манеры резко отличали его от неопрятных хиппи Провинстауна. Допрос начался довольно спокойно, но когда Флинн начал спрашивать о том, как у Тони оказалась машина девушек, напускное спокойствие оставило Тони Косту. Он начал путаться в показаниях. Он заявил, что купил машину у Патриции Уолш за 900 долларов, но денег ей не отдал. Флинн не отставал:

– Ты хочешь, чтобы я поверил, что Уолш переписала свой «Фольксваген» 1968 года на первого встречного, не получив денег?

– Я сказал, что заплачу утром.

Тогда Флинн спросил, почему Тони просил Пэт подвезти его в Труро – ведь ее машина уже принадлежала ему.

– Я не собирался забирать машину немедленно и хотел проявить любезность.

– Тебе не кажется странным, что девушки бросили машину посреди леса Труро?

– Нет. Я же был с ними…

– И как же девушки выбрались из леса без машины?

– Я не знаю.

– Почему они не оставили машину перед гостиницей – ведь тебе так было бы удобнее?

– Не знаю.

С этого момента все пошло вразнос.

«Что за хрень!» – думал Флинн[207].

Затем он прочитал Тони имена восьмидесяти девушек и женщин, признанных пропавшими в Новой Англии. Флинн уже подозревал, что Тони непосредственно связан с исчезновением Пэт и Мэри Энн, а возможно, и с исчезновением других девушек. Он решил проверить реакцию Тони на имена. Но Тони сохранял спокойствие – он и до списка ерзал на стуле, ерошил волосы и озирался по сторонам, как белка на дереве.

На допросе присутствовал сержант Джимми Мидс. Он пытался воззвать к родительским чувствам Тони. Мидс сказал, что родители исчезнувших девушек очень волнуются. Если Тони что-то известно, он мог бы их успокоить. Тони замолчал, обхватил голову руками. Мидс и Флинн ждали какого-то признания. Но Тони глубоко вздохнул и поднял голову.

– Джим, если бы я мог тебе помочь, то сделал бы это. Но девушки далеко. Сомневаюсь, что вам удастся их найти.

Убедить Тони не удалось. С этого момента он начал громоздить одну ложь на другую. В его пересказе история судьбы двух девушек из Род-Айленда менялась каждую минуту.

14 февраля о судьбе Патриции Уолш и Мэри Энн Высоцки ничего не было известно. Берни Флинн отправился в Провиденс, чтобы поговорить с родителями девушек. Он встретился с Леонардом и Кэтрин Уолш. Леонард оказался человеком пассивным и вялым, зато Кэтрин пылала яростью. И у нее были для того все основания. Прошло почти три недели с того момента, когда ее дочь последний раз видели в Провинстауне, но городская полиция не продвинулась ни на шаг. Она напрямую обвинила Флинна в бездействии. Полиция не обратила внимания на запросы и информацию Боба Тербиди и ни разу за двадцать один день не связалась с родителями Патриции. Переминаясь с ноги на ногу и теребя в руках шляпу, Флинн смиренно выслушал справедливые упреки несчастной матери.