Среди пациентов Хиберта был молодой художник-авангардист Джон Уотерс, высокий и крепкий. Диетические таблетки были ему совершенно не нужны, но он все равно их получал – причем в таком количестве, что еще и приторговывал ими так удачно, что смог профинансировать свой последний театральный проект. Уотерс стал настоящим наркодилером. Он ездил по Коммершиал-стрит на велосипеде и продавал лишние таблетки, полученные у Хиберта.

Как и Джон Уотерс, Тони Коста не испытывал проблем с таблетками, которые ему выдавали Хиберт и Каллис. Кроме того, он стал завсегдатаем Бостон-Коммон – к середине шестидесятых этот район сделался центром торговли наркотиками. В те тревожные годы здесь часто обосновывались борцы за гражданские права и члены антивоенного движения. Наркотики в палаточном городке не переводились. Тони, как и Уотерс, начал продавать в Провинстауне наркотики, добытые в Коммоне. Он приторговывал амфетаминами, барбитуратами, антидепрессантами, транквилизаторами и обезболивающими, а также обычной марихуаной, гашишем и ЛСД.

Он был одним из первых наркодилеров города и очень скоро стал крупнейшим и единственным, кто работал здесь круглый год. Постоянные покупатели, многие еще подростки, следовали за ним, как за гуру. Его называли лордом Антоном, Повелителем всего сущего и Антоном Римским – этими прозвищами в шутку его наградили еще в старшей школе, когда он пытался убедить всех, что является реинкарнацией древнего греческого воина, который ездил на колеснице и сносил головы всем врагам, вставшим у него на пути. Но шутка стала серьезной – по крайней мере, для него. Он курсировал по городу словно мессия. Парней он называл своими учениками, а девушек «цыпочками». К нему обращались, когда возникали проблемы с передозировкой. Тони где-то раздобыл справочник по медицинским препаратам, имеющимся на рынке. В справочнике перечислялись побочные эффекты и антидоты при передозировке. После этого он стал считать себя настоящим асом в фармацевтике.

Когда позже адвокат спросил:

– Тони, похоже, ты был кем-то вроде наркодилера?

– Не «вроде», – ответил Тони. – Я был настоящим дилером.

За пару недель до Пасхи 1967 года поздно ночью к маме в наш дом в Вест-Бриджуотере пришли два гостя. Из своей комнаты я слышала стук в дверь, потом мамины шаги по лестнице. Я спрыгнула с постели и подбежала к окну, чтобы услышать разговор внизу.

Мама включила свет на крыльце и открыла дверь. Перед ней стоял Том вместе с высокой брюнеткой.

– Том? Что происходит? Кто это? – удивилась мама, но, похоже, она сразу все поняла. Даже я поняла, а ведь мне было всего восемь.

– Я его жена, – сурово и раздраженно ответила миссис Том.

– Его жена? Но он говорил, что у вас рак и вы умираете!

Я почти пожалела маму. За всю свою жизнь я ни разу не слышала в ее голосе такого испуга.

– Я похожа на умирающую?

Мысленно я добавила: «Да и говорите вы совсем не как умирающая!»

Так закончилась история с Томом. Мама окончательно лишилась надежды найти серьезного человека, который любил бы и заботился бы о ней – и с которым они жили бы долго и счастливо. «Хорошо, что у меня пистолета нет», – это были последние мамины слова про него.

После разрыва с Томом мама решила, что ей нужно развеяться. Вместе с тетей они решили отправиться на Джекилл-Айленд в Джорджии, захватив с собой всех детей. Там мы должны были провести пасхальные каникулы. Две женщины и четверо детей погрузились в тетин трейлер и отправились на юг. Нам предстояло проехать тысячу миль. Не успели мы провести на Джекилл-Айленд и дня, как начались проблемы.

В первый вечер после ужина мама и тетя вышли на крыльцо мотеля «Бичвью». Их сопровождали двое мужчин, с которыми они познакомились у бассейна. Луиза и Гейл уже спали в своей комнате. Мама усадила нас с Джеффом перед телевизором. Телевизор она всегда считала лучшей няней – он мог занять нас надолго.

К этому времени я уже отлично научилась сохранять хорошее настроение. Все началось с моего дяди Улле, брата бабушки Нуны. Когда мы собирали пазлы, он всегда усаживал меня к себе на колени, хотя мне этого не хотелось. Мне приходилось терпеть его вязкие объятия, ощущать жаркое, зловонное дыхание на шее, когда он прижимался ко мне. Нет, наверное, все началось раньше. Я всегда любила подслушивать взрослые разговоры, надеясь разгадать главную загадку моей жизни: почему мама так меня ненавидит? Я начала прислушиваться и присматриваться, рыться в ящиках, открывать шкафы и коробки, перебирать мамины шелковые платья и шерстяные юбки.

Однажды я забралась под ее двуспальную кровать и нашла обувную коробку с письмами, перетянутыми резинкой. Это были любовные письма от Тома. Я никогда не слышала некоторых слов – и уж точно не могла представить их в письмах к моей матери. Я не знала, что такое секс, но слова завораживали – соски, задница, вагина, член, трахать, сосать. Я читала, как Тому хочется быть твердым, проникать внутрь мамы – что бы это ни значило. Я знала, что читать эти письма неправильно, но, даже не понимая значения многих слов, я испытывала странное ощущение между ног – возбуждающее и пугающее одновременно. К этим письмам я постоянно возвращалась, когда оставалась дома одна. Мне хотелось снова испытать это ощущение.

Как-то раз, читая письма в очередной раз, я засунула руку в шорты и принялась массировать себя, пока все тело мое не охватил жар. Я никогда еще не испытывала такого сильного и чудесного ощущения. Это была магия, но в то же время я чувствовала опасность и понимала, что никогда не смогу никому рассказать об этом. Потому что, помимо восхитительного ощущения, я испытала стыд. Я оказалась такой дурной, какой меня всегда считала мама. Я была лгуньей, у меня появился секрет, я стала грязной. Может быть, со мной действительно что-то не так?

Джефф, готовясь ко сну, стянул шорты и остался в одних трусах. Я явственно видела небольшой бугорок его детского члена. И в тот момент я почувствовала то самое странное ощущение. Мне стало стыдно, но в то же время я была возбуждена. Мне захотелось увидеть Джеффа голым.

– Пошли в ванную вместе, – предложила я.

Джефф согласился, стянул трусы, забрался в ванну и лег. Я быстро разделась и легла рядом с ним. Не зная, что делать дальше, но возбужденная своими странными взрослыми мыслями, я протянула руку и крепко обняла Джеффа, как меня обнимала Сесилия.

– Что, черт побери, здесь происходит?!

В дверях ванной стояли мама и тетя. Увидев такую картину, они глаза вытаращили и рты разинули. Я вскочила, мама набросила на меня полотенце, а Джефф, ничего не понимая, лежал в ванне.

– Лайза хотела принять ванну, – пробормотал он, переводя встревоженный взгляд с одной мамы на другую

– О господи! – воскликнула тетя, упала на колени и принялась ощупывать голову и грудь Джеффа, словно желая убедиться, что я его не укусила или чего похуже. Мама уже готова была разразиться ругательствами, но тетя никогда не сквернословила, даже когда ей очень хотелось.

– Пошла вон, немедленно! – прорычала мама и, не дожидаясь, когда я выйду, схватила меня за руку и вытащила из ванной. Она вытащила меня, голую, из тетиной комнаты, на балкон мотеля. Я пыталась хоть как-то прикрыться полотенцем, но удавалось мне плохо. Стали собираться люди, привлеченные необычным зрелищем. В конце концов, мама притащила меня в нашу комнату и захлопнула за собой дверь с такой силой, что схема пожарной эвакуации, висевшая на стене, рухнула на пол. Луиза проснулась и захныкала, но сразу поняла, что ничего спрашивать не нужно. Она натянула на себя одеяло и со страхом смотрела на нас.

– Что, черт побери, ты делала? – заорала мама. Изо рта у нее пахло кислым, пышная прическа растрепалась, волосы упали на лицо. – Чем ты занималась в ванне с Джеффом? Ты что, извращенка?

Извращенка. Я слышала это слово, но всегда считала, что извращенцами называют грустных стариков, которые слоняются возле школ или возле винных магазинов по субботам утром. Унылые, одинокие, грязные старики, как тот мужик, что жил чуть дальше нас. Шторы в его доме всегда были задернуты, а дом давно нуждался в покраске. А теперь мама говорит, что извращенка – я. Может быть, она права. Может быть, так оно и есть. Извращенка. Это слово наполнило меня стыдом. Мне было всего восемь, но я уже знала, что омерзительна и гадка.