Как упоминалось ранее, Рейн был первым ученым, обследовавшим жестоких преступников с помощью современных технологий сканирования. Свои исследования в криминологической неврологии он начал с того, что крепил электроды к коже заключенных, чтобы измерить уровень их возбуждения в ответ на громкий звук. (У некоторых этот уровень оказался крайне низким.) В другом исследовании Рейн обнаружил, что дети с одного небольшого островка, у которых был редкий пульс и низкая чувствительность к громким звукам по сравнению с другими, чаще попадали в опасные ситуации. Рейн предположил, что сниженный уровень страха и тревоги мешает им делать выводы из своего рискованного поведения. Также у этих детей наблюдалось отсутствие эмпатии. При улучшении питания и образования их склонность к криминальному поведению значительно снизилась.
Рейн считал, что притупленная сенсорная реакция может указывать на мозговое расстройство. В 1997 году он начал использовать ПЭТ-сканирование, отслеживающее движение крови и кислорода в различных участках мозга при выполнении каких-либо задач. Рейн сравнил группу из сорока одного преступника с контрольной, также из сорока одного человека. Он выявил отклонения у большинства жестоких преступников, в частности дефицит в лимбической системе (амигдале), левой угловой извилине и некоторых участках префронтальной коры (участвующей в процессе принятия решений). Рейн установил, что такие люди могут быть импульсивными, бесстрашными, равнодушными к отрицательным последствиям своих действий и менее способными принимать социально приемлемые решения относительно агрессии.
Неврологические особенности могут лежать в основе предрасположенности жестоких преступников к агрессивным действиям. Вне зависимости от способности подавлять агрессивные импульсы, они просто не хотят этого делать, поскольку ощущение опасности у них снижено. У них также ослаблена способность проводить связь между их действиями и болью и страданиями других людей (если, конечно, они не садисты и не хотят причинять такую боль).
«Мне сказали, что у меня редкий пульс, – говорит Рейдер. – Ген воина, о котором рассуждает Рейн, – я правда никогда никого не боялся. Я отстаивал свои права, рано научился защищаться и всегда обладал шестым чувством в отношении того, как правильно обращаться с другими людьми. Наверное, поэтому мне так нравилось работать в службе безопасности. У меня склонность к полицейской работе. Наверное, ген воина у меня сильно выражен: в детстве я играл в ковбоев, дрался с хулиганами и увлекался супергероями. Я любил фильмы про Джона Уэйна и военные драмы.
Главное: С/М рано вошел в мою жизнь, и по мере того как я рос и взрослел, превратился в настоящий шторм из фантазий, рисунков, непристойных рекламок, детективных журналов и приспособлений для бондажа.
У меня есть выступ на макушке, как гребень. Я могу нащупать его. Он идет прямо от линии роста волос. Его верхушка заметно выступает. Длиной он около десяти сантиметров. Интересно, не может так проявляться дефект мозга?» Среди других возможных причин своих отклонений он называл то, что мать уронила его вниз головой, когда он был маленьким, то, что она курила во время беременности, а еще упала с лошади.
«Я извел чуть ли не целый карандаш, пока делал пометки в «Сломанном мозгу» у Рейна, – это самая ценная для меня глава. Например, он говорит: «Зерна греха сеются на самом раннем этапе жизни». Смена мест работы у психопатов и лиц с антисоциальным расстройством личности: мне кажется, я вписался бы в любую среду, смог бы работать в любой ситуации – как хамелеон».
Еще один интересный вывод был сделан в ходе нескольких исследований, посвященных связям между системой нейротрансмиттеров мозга (особенно дофамина, уже упоминавшегося выше) и зависимостями (неспособностью управлять своими желаниями относительно определенного поведения). Мозг психопата стремится к получению вознаграждения вне зависимости от его потенциальной цены. Иными словами, они могут сознавать последствия, но тяга к вознаграждению перевесит. У таких людей гиперреактивная дофаминовая система, или избыток дофамина.
«Интересно, попадаю ли я в категорию обладателей гиперреактивной дофаминовой системы, – говорит Рейдер. – Я никогда не принимал наркотиков, пил только ради компании, не увлекался азартными играми и практически всегда ставил семью превыше моих опасных зависимостей. Эти зависимости были у меня всю жизнь. Они шли со мной рука об руку. Когда у нас, на севере от Парк-Сити, открыли «Грейхаунд-парк», я увлекся собачьими бегами. Я читал книги о них, собирал разные данные, вел графики и таблицы по каждой собаке. Я откладывал по нескольку долларов, чтобы поставить на скачки, и это удавалось мне с большим трудом. Деньги на домашнее хозяйство были у Полы, и она выдавала мне понемногу – точно так же в детстве я получал карманные деньги. Поэтому мне приходилось как-то выкручиваться. Главное тут: я тогда не работал. И у меня было свободное время.
Здесь [в тюрьме] я читаю книги, которые считаю своей «коробкой с печеньем». «Девушка с татуировкой дракона» и весь этот цикл, это мои книги из «коробки с печеньем». Они как бабушкино печенье с шоколадной крошкой в банке [и их нельзя брать]. «Нет-нет, Джонни, только не ешь». Наверное, мне не стоило читать эти книги, потому что в них полно секса и садомазо, но [я думаю, что] читать иногда не страшно.
В книге Рейна меня очень заинтересовало поведение в поисках вознаграждения. Оно есть у нас всех, но подлинные психопаты не могут отказаться от него, словно наркотик подталкивает их к греху и преступлению. Мое внимание привлекло вознаграждение в виде денег или удовлетворения желаний. Наверное, именно так происходит у игроков. [Они] не могут сказать нет или просто уйти, или продать свою ферму, чтобы получить больше денег и выиграть еще больше. Может, полосатое тело у меня в мозгу больше, чем у них?» (Полосатое тело – это участок мозга, задействованный в системе вознаграждения.)
Однако были в книге Рейна и наблюдения, с которыми Рейдер не соглашался.
«Рейн упоминает, что хладнокровные убийцы «никогда не потеют», но я могу по опыту сказать, что сильно потел. Я даже волновался, как бы полиция не нашла капли моего пота и не установила по ним ДНК, но во время убийств я просто обливался потом, и еще [от возбуждения] когда проникал в чужие дома. При стрессе я ужасно потею, но размышляю по-прежнему ясно и ничего не упускаю из внимания. Могу сказать, что с каждым разом я нервничал меньше и больше контролировал ситуацию. Возможно, автор имел в виду способность сохранять ясное мышление в условиях стресса, когда говорил, что такие люди «никогда не потеют». Я-то потел.
Рейн упоминает, что большинство жестоких преступников в детстве подвергались насилию или же ими пренебрегали. Я не подвергался насилию ни в какой форме. Однако насчет пренебрежения я не так уверен. Бывали моменты, когда мама не приходила на школьные праздники, а отец постоянно отсутствовал дома, потому что работал на двух работах. Я не вписываюсь в типичный образ серийного убийцы. Большинство терпело насилие со стороны отца или матери, или еще что-нибудь в их детстве было ненормально. Но мои родители оба любили меня и никогда не притесняли.
Сейчас я много думаю о том, что в моем детстве посеяло те семена зла, – может, что-то в моем воспитании? Это приводит меня к мысли, что предрасположенность к насилию должна столкнуться с каким-то социальным аспектом, чтобы активироваться. Поскольку я уже связывал себя и фантазировал в этом направлении, книга с жертвами Глатмена запустила у меня тему бондажа и навсегда запечатлела [изображения перепуганных женщин] у меня в мозгу. Каким-то образом все мои жертвы попадают в этот застывший кадр. Я тоже, как Глатмен, делал фотографии, а в детстве увлекался завязыванием узлов, собиранием веревок и «петлями висельника».
Способность чувствовать
«Меня очень встревожила стрельба в Туссоне [убийство конгрессмена Гарбиэль Джиффордс]. Почему я могу испытывать нормальные человеческие чувства, огорчаться, плакать, притом что я сделал то, что сделал? Мне кажется, именно этого многие люди, близкие ко мне, не могут понять. Я тоже не понимаю. Общество должно дать таким как я возможность обращаться за помощью, и чтобы нам не задавали вопросов.
