– Она тратила целое состояние на одежду и химчистку. Наденет несколько раз – и сразу в комиссионку на перепродажу. То же с украшениями. Покупала, переделывала, забирала и говорила: «Мне нравится, мне нравится!» – и радовалась как ребенок. Но вещи часто были слишком яркие, слишком молодежные для нее. Волосы постоянно перекрашивала. Речь у нее была нечеткая, язык заплетался – но алкоголем от нее не пахло.

Так выглядело досье на Мэйми Рут Коу. Самое поразительное в нем было то, что никто, кроме ее семьи, не утверждал, что действительно хорошо ее знает.

Почти с того самого дня, как Рут Коу предъявили обвинение по двум пунктам подстрекательства к убийству, из одноэтажного кирпичного «Макси Билдинг», в квартале от окружного суда Спокана, посыпался поток ходатайств. Команда защиты подала целую серию заявлений: о прекращении дела из-за огласки (отклонено), о назначении стороннего судьи и прокурора (удовлетворено), о запрете на участие прокурора из Сиэтла (отклонено), о запрете фигурантам общаться с прессой (удовлетворено) и о прямом обращении в апелляционный суд по вопросу провокации (дважды отклонено).

Процесс откладывался снова и снова. Тем временем история Рут Коу и ее Сына обрастала новыми подробностями и разлеталась по миру: «Нью-Йорк таймс», «Ньюсуик», «Пипл», «Тру Детектив». Лондонская «Миррор» вышла с заголовком: «Сексуальный позор главной семьи города – насильнику дали пожизненное плюс 74 года». Имя Коу появлялось даже в газетах Сингапура и Гонконга.

Фред Коу продолжал работать над своим образом. Он дал интервью Полу Хендерсону из «Сиэтл таймс» – лауреату Пулитцеровской премии, чьи расследования уже приводили к оправданию невиновных. Хендерсон ушел, не поверив в невиновность Коу. Сам Коу советовал друзьям следить за телевизионными программами о своем деле, но ни одна из них так и не вышла.

Дома, в Спокан-Вэлли, Гордон и Рут Коу держались в тени. Телефон у них оставался прежним, но отвечали они редко. На людях их видели в основном в супермаркете или в центре города. По слухам, миссис Коу особенно злило, что Джей Уильямс и Пола Уитмор отказались давать показания; в моменты вспышек она прямо обвиняла их в осуждении сына. В полиции обсуждали возможность предоставить им защиту, но отказались – не хватало людей.

В марте 1982 года, через четыре месяца после передачи денег «киллеру», Пола Уитмор столкнулась с Рут Коу на улице. Позже она рассказывала подруге:

– Я сначала ее не узнала – у нее были короткие волосы. Я кивнула, а она ничего не ответила. Потом я обернулась и увидела, что она идет за мной. Я села в машину, она – в свой серебристый «Сайтейшн». И тут я поняла, что это она. Она ехала за мной мили три. Я подумала, что у нее может быть пистолет, и сделала несколько резких поворотов, чтобы оторваться.

Она помолчала и добавила:

– Меня это потом долго не отпускало.

Новый член семьи Коу, новый процесс.

Перед тем как судья Роберт С. Бибб вошел в душный зал суда в Спокане, один из помощников Карла Макси молча положил на стол белую гвоздику.

– Она символизирует наши чувства к клиентке, – пояснил Гордон Бови, плотный, обходительный, с манерами ротарианского тамады.

Пока он говорил, секретарша установила на стол массивный переносной ящик с папками – демонстративную «глубину дела». Следом другой сотрудник развернул у пустой скамьи присяжных большой щит – так называемую «травматическую карту». Она осталась стоять там до конца процесса.

На ней, крупными буквами, была выстроена цепочка событий:

Смысл был предельно ясен: не отдельный эпизод, а нарастающая последовательность ударов – от ареста сына до собственного обвинения. Защита буквально раскладывала перед судом карту давления, доведшего, по их версии, женщину до предела.

Но в этой наглядности чувствовалась и другая сторона – подчеркнутая театральность. Как и гвоздика, и ящик с папками, «карта» работала не только как аргумент, но и как реквизит.

Сам Макси не скрывал этого.

– Этот процесс – наш шанс повлиять на судью, – сказал он журналисту.

День открытия выдался ветреным и совсем не майским, хотя здание суда утопало в цветах. Модернизированный зал с четырьмя большими плафонами был заполнен лишь на три четверти: процесс Рут Коу пока не стал таким же сенсационным, как дело ее сына. Супруги выглядели измученными; Рут тяжело опиралась на руку Гордона.

Бывший главный редактор в темно-синем двубортном пиджаке несколько секунд пристально смотрел на прессу. Меньше чем за год он прошел путь от уважаемого журналиста до ожесточенного противника СМИ. Когда-то он высоко отзывался о «Сиэтл таймс», но теперь отношения явно разладились: газета даже не освещала процесс.

Рут, напротив, улыбалась и с робким интересом оглядывала зал: гравюры с временами года на дубовых панелях, фикус и норфолкскую сосну у окон, французские ставни – почти такие же, какие она когда-то установила в семейном доме. За четырнадцать месяцев после ареста сына она заметно изменилась – кожа на подбородке и шее ослабла, фигура погрузнела. И все же в шестьдесят два она по-прежнему притягивала взгляды: тщательно подведенные темно-синие глаза, иссиня-черные волосы с белесой прядью, тонкие лодыжки, сдержанный силуэт. В светло-коричневом костюме и туфлях без задника на высоком каблуке она выглядела как консервативная светская дама.

Судья Бибб открыл заседание коротким:

– Адвокат, вы готовы?

По просьбе Макси дело слушалось без присяжных. Защита строилась на полицейской провокации и ограниченной вменяемости – сложных конструкциях, которые, по его расчету, судья поймет лучше, чем присяжные. Речь шла об отсутствии «прямого умысла» – стратегии, редко применяемой вне дел о злоупотреблении веществами, но теоретически позволяющей добиться оправдания без принудительного лечения, которого Рут категорически не хотела.

Специальный прокурор Мэри Кей Барбьери выступила резко и без обиняков. Когда она напомнила, что подсудимая хотела превратить человека в «овощ», секретарь суда перестала писать и подняла голову. Барбьери продолжила: Рут сравнивала годы ухода за беспомощным человеком с тем сроком, который должен был отбыть ее сын. По ее словам, перед судом не сломленная женщина, а человек, движимый «ненавистью и местью», прекрасно осознающий свои действия.

Макси возразил столь же решительно. Он представил Рут как человека «на пике тревожности», с длительной зависимостью от медикаментов и маниакально-депрессивным расстройством, «как у Наполеона», – женщину, оказавшуюся беззащитной перед вмешательством полиции.

– Правоохранительные органы превысили свои полномочия и спровоцировали преступление, – заявил он.

Вернувшись на место, он получил от нее улыбку и объятие.

На следующий день, несмотря на предупреждения о заморозках, в зале было душно. Макси, в ярком костюме и замшевой куртке, заявил журналистам:

– Пару дней назад она упала в обморок у меня в кабинете. Это адская работа – подготовить ее к суду.