– Мы говорим об одном и том же? Вы хотите, чтобы эти люди…

– Ушли.

– Умерли?

– Умерли. Точно.

И тут она добавила, уже быстрее, почти захлебываясь:

– Хотя… если бы я могла… я бы сделала этого прокурора овощем. Чтобы он жил… и чтобы за ним ухаживали… чтобы он ничего не мог… вообще ничего… подгузники и все такое…

Дженнингс перебил:

– Просто скажите, чего вы хотите.

– Судью – убрать, – ответила она. – Чтобы умер. И вообще – лучше бы оба умерли… но насчет Брокетта… он был так мерзок… я бы хотела, чтобы он страдал.

Она говорила уже почти буднично:

– Он хотел моему сыну сорок два пожизненных срока. Я бы хотела увидеть его сорок два года… как младенца. Но… умереть – тоже подойдет.

– Вы хотите присутствовать? – спросил Дженнингс.

Она замолчала.

– Это будет опасно?

Пауза.

– Я бы хотела присутствовать… – сказала она наконец. – Но не хочу, чтобы это привело ко мне.

Еще тише добавила:

– Я хочу этого так сильно, что… даже если за это придется заплатить… это будет того стоить.

– После аванса в пятьсот долларов – неделя, – сказал Дженнингс.

– Чудесно, – ответила она. – Чудесно!

Выходя из его «Мустанга», она вдруг улыбнулась:

– У вас красивый салон.

На следующий день, в пятницу, 20 ноября, в обеденное время Ричард Дженнингс снова позвонил в дом Коу.

– Привет! Я просто хотел подтвердить нашу встречу в два часа.

– Не сомневайтесь! – сказала Рут Коу. – Я с нетерпением жду… очень, очень.

Он заметил, что она говорит быстро, немного невнятно.

– Терри, я хотела спросить вас об одной вещи… вы вчера сказали… если вы обналичили чек в том банке – как это возможно, если вы не местный?

– Это был дорожный чек, – быстро ответил Дженнингс.

– Хорошо… это все объясняет.

Она явно успокоилась и подтвердила встречу.

За час до нее на парковке торгового центра все было готово. Дженнингс находился в своем «Мустанге», «жучок» проверяли через тестовые передачи на припаркованный неподалеку полицейский фургон. Внутри, за односторонним стеклом, Хоуэртон, Моррис и Джонсон вели запись. Две женщины-полицейские ждали в машине без опознавательных знаков.

В 13:30 наблюдение передало: объект выехал. Вчера она приехала раньше на пять минут – сегодня на двенадцать. Она поставила машину так близко, что автомобили почти соприкоснулись.

Одетая в темно-синие брюки, кремовый свитер с V-образным вырезом и золотистые сандалии, она выглядела напряженной.

– Эти двое так тесно связаны с нашим делом… если оба уйдут одновременно… разве это не может выглядеть как сердечный приступ?

Дженнингс рассмеялся:

– Нет. Это не будет выглядеть как сердечный приступ.

Она сразу же стала выстраивать алиби: в воскресенье они с Гордоном поедут к Фреду в тюрьму, затем ужин у дочери Кэтлин под Сиэтлом.

Дженнингс сказал:

– Воскресенье – хороший день для судьи. Утро понедельника – для прокурора. Потом я уезжаю из города.

– Отлично! – прошептала она и горячо добавила: – Вы молодец, молодец!

Она дала ему номер телефона дочери и достала пачку фотографий.

– Видите… «Звезда родилась»… все из-за телевидения в зале суда.

Она извинилась за качество и описала Брокетта:

– Невысокий… я на каблуках выше его… мальчишеское лицо, вздернутый нос.

Про судью добавила:

– Он там позировал, как какой-то актер… постоянно.

Затем она передала 500 долларов.

– Остальное… я соберу… из украшений моей матери… я их хранила всю жизнь.

Дженнингс предложил чек, но она предпочла наличные, хотя и рассуждала вслух о возможности «задним числом» остановить выплату.

– Четыре тысячи я достану… это трудно, но оно того стоит.

Он уточнил:

– Ваш муж знает?

Она глубоко вздохнула:

– В каком-то смысле… да. Эти пятьсот – от него. Мы очень близки. Он не одобряет… но он знает.

И тут же, почти с нервным смешком:

– Тридцать пять с половиной лет вместе. Это ужасно или хорошо?

Она сама ответила смехом, но затем вернулась к главному: именно судья и прокурор, по ее словам, «разрушили их семью», «распяли их», а сын – невиновен, «просто удобный козел отпущения».

Дженнингс снова перевел разговор к делу и уточнил, кто еще знает.

– Вы, он и я. И все, – ответила она.

Он объяснил, как передать остаток денег – в конверте под козырьком телефонной будки. Она согласилась: «Идеально».

Она говорила все быстрее, сбиваясь, – о боли, которая превращается в злость, о том, что «иногда лучше злиться, чем жить с этим». Содержание и интонация странно расходились: слова становились жестче, а голос – все более легким, почти светским.

Когда он уже подводил разговор к концу, она все еще пыталась уточнить детали – «сегодня, завтра… как это будет…».

В этот момент к машине подошли. Дверь распахнулась.

– Миссис Коу?

Она мгновенно отреагировала, почти с раздражением:

– Я так и знала. Я так и знала.

Как будто больше ее задело не то, что ее арестовали, а то, что ее могли посчитать наивной.

– Мне жаль, – сказал Дженнингс.

– Я не… потому что я сказала вам…

– Хватит, – остановил он ее.

Ей еще не зачитали права. Женщины-полицейские повели ее к машине.

В это время двое в штатском подъехали к дому Коу на Дайер-роуд и зачитали Гордону Коу его конституционные права. Он отказался от них и пригласил полицейских войти.

– Вашу жену только что арестовали, – сказал один из них.

Он, казалось, был искренне удивлен.

– За что?

– За подстрекательство к совершению убийства первой степени.

Полицейские заметили чемоданы в комнате и коридоре. Допрос был коротким. Коу отрицал, что знал о действиях жены, но признал, что она в приступах гнева упоминала Брокетта и Шилдса, и утверждал, что всегда просил ее забыть такие мысли. Когда полицейские вышли, он сказал:

– Сначала вы сфабриковали дело против моего сына, а теперь – против моей жены.

В полицейской машине по пути в тюрьму Рут Коу отказалась отвечать на вопросы, но, казалось, стремилась показать, что не удивлена. Она сказала, что, по ее мнению, видела Терри у здания общественной безопасности, когда приходила навестить сына, и добавила, что он говорил, будто его обучало правительство и что он, вероятно, был во Вьетнаме.

– Его глаза не казались такими жестокими, – сказала она.

В управлении с ней сидела женщина-полицейский, пока Хоуэртон совещался с начальством. Детектив Дениз Кокер принесла ей кофе. Затем ее проводили в тюрьму на втором этаже. На вахте служащая дружелюбно спросила:

– Миссис Коу, за что вы здесь?

Она повернулась к Кокер:

– Я должна отвечать?

– Это зависит от вас.

– За попытку убить судью и прокурора, – ответила она.

Залог был установлен в размере 500 000 долларов по двум пунктам обвинения в подстрекательстве к убийству первой степени, каждое из которых предусматривало вплоть до пожизненного заключения. Гордон Коу немедленно нанял Карла Макси, который срочно привел в тюрьму психолога. После короткой беседы терапевт Ричард Л. Денни сообщил прессе, что, по его мнению, миссис Коу – больная женщина, но в данный момент не склонна к самоубийству.

– Я думаю, что она неплохо справляется при данных обстоятельствах, – сказал он. – Если учесть, что эти люди пережили за последние восемь месяцев, это трудно принять. Особенно для матери.

По его словам, ею двигало горе.

Репортеры, наблюдавшие за ней в комнате свиданий, не заметили ни горя, ни сожаления. «Миссис Коу выглядела спокойной, – написал один из них, – сохраняя ту же самоуверенную, яркую манеру поведения, что и на суде над ее сыном». Другой свидетель сказал, что она скорее напоминала героиню реалити-шоу. Разговаривая с мужем через телефонную трубку, она улыбалась и посылала воздушные поцелуи. Когда ее отвели в тюремную лавку за сигаретами, она весело болтала с охранником, как со старым знакомым.