Мужчины сталкивались с такой агрессией со стороны немногочисленных бегуний, оставшихся на Саут-Хилл, что меняли маршруты. Президент «Блумсдэй Роуд Раннерс» заметил:

– Похоже, что ни мужчины, ни женщины здесь больше не бегают.

Женщины боялись насильника, мужчины – женщин.

Журналист и бегун Крис Пек научился обходить автобусные остановки:

– Стоит приблизиться – и женщины уже шарят в сумочках.

Один бегун, обняв знакомую сзади, был тут же сбит с ног.

Старый Саут-Хилл быстро менялся.

– В этом дружелюбном районе все встревожены, – сказал стоматолог, чью помощницу изнасиловали. – Умный человек теперь не машет женщине и не здоровается. Проходя мимо, он – или она – выходит на середину улицы.

Мужчины бегали в футболках с надписью: «Я не насильник из Саут-Хилл!» Некоторых уже облили слезоточивым газом; других встречали наведенные стволы маленьких, но вполне настоящих пистолетов.

Женщины вырабатывали собственные стратегии. Завидев мужчину, они широко улыбались и махали рукой в сторону дома, словно за ними наблюдают. Бегали с собаками, с детьми, с мужьями. Часто просто меняли маршрут.

– Я могу пробежать двадцать четыре километра, чтобы закончить свой двенадцатикилометровый круг, – жаловалась одна из них.

Центр помощи жертвам изнасилования организовал систему напарниц, помогавшую женщинам находить друг друга. Рекомендовали бегать по трое и четверо – пары считались небезопасными. «Христианская ассоциация молодых женщин» провела акцию «Свобода от насилия», собравшую сотни участников в парке Риверфронт.

Журналист «Споксмен-ревью» Рич Лэндерс писал: «Я молюсь за мужчину, который после восьми километров пробежки решит остановиться и завязать шнурки на Девятой и Мэдисон».

Никто не засмеялся.

Джини Перхэм не знала, что и думать о Кевине. Он мог часами сидеть в черном кресле в гостиной, уставившись в стену. Или исчезать на несколько часов. Возможности, которые приходили ей в голову, пугали.

Как-то вечером она спросила:

– Кевин, когда ты с другими женщинами, ты не боишься венерических заболеваний?

– У меня нет других женщин, – холодно ответил он. – А если бы были, это были бы классные женщины.

Несколько дней спустя он обронил, что у него по всему городу «ангелы». Она невольно вспомнила мольбы его матери об ангелах и дьяволах.

– Ангелы? Что ты имеешь в виду?

– Ничего.

– Ты про богатых женщин, которые дают тебе деньги? Почему они не дают их тебе сейчас?

Она только что одолжила ему еще двадцать долларов – на бензин и мойку машины.

– Я имею в виду не таких ангелов, – сказал он.

– А каких?

Он не ответил.

Их сексуальная жизнь превратилась в рутину: один-два раза в неделю, иногда – по его просьбе – с более длинными перерывами. Когда он сообщил, что регулярно мастурбирует, она подумала: «И что это значит?» Иногда за обеденным столом он заранее уточнял, будет ли она «готова» позже, – и ей казалось, что он просто вписывает ее в расписание.

Однажды утром она красилась, когда он вбежал в ванную с большим дилдо, прижатым к промежности.

– Смотри! – закричал он.

Она просила убрать эту вещь из дома и была уверена, что он это сделал. Она уставилась в раковину, испытывая неловкость – и за него, и за себя. Его, похоже, задела ее реакция: через несколько дней он повторил тот же «номер» – с тем же результатом. После этого она больше этого предмета не видела. К счастью.

Поводов для ссор становилось все больше. Не помогала и погода – зима выдалась странно теплой и сырой. Из-за отсутствия снега не работал горнолыжный курорт в Маунт-Спокан, центр города тонула в тумане, вирусы гуляли повсюду. Спокан, обычно сухой зимой, теперь буквально сочился влагой.

Денег – особенно в недвижимости – стало меньше. За аренду накопился долг в тысячу восемьсот долларов, хотя свою часть она платила исправно. Она почти не сомневалась, что он тратит ее деньги на себя. Он жил на краю финансовой пропасти – и теперь тянул за собой ее.

«Если я обанкрочусь, – подумала она, – это будет банкротство при соучастии».

Он был должен ей немало, но требовать возврата казалось бессмысленным – и жестоким.

Ее кредитная история оставалась безупречной. Его – была разрушена. В одном универмаге помощник менеджера заранее предупредил: только наличные. В «Салоне Шерри» отказались принимать и карту, и чек. Единственным, кто еще иногда давал ему в долг, был Гордон Коу – и то не всегда. Тогда Кевин начинал долгие тирады о скупых родителях.

Ссоры стали почти ежедневными, и Джини выучила его стиль. Он легко лгал, сыпал «фактами» и выдуманной статистикой, уверенно цитировал – но переделывал цитаты под себя. Постоянно противоречил себе. Он называл себя сторонником равноправия – и тут же защищал полицейского, сказавшего об изнасиловании: «Расслабься и получай удовольствие».

Он терял нить разговора, перескакивал, злился, если его пытались вернуть к теме. Несогласие он воспринимал как предательство. Иногда доводил ее до слез – и тут же менялся: ходил за ней, извинялся, обнимал, клялся больше никогда так не говорить, словно забыв, из-за чего все началось.

Ей казалось, что так ведет себя ребенок. Он не выносил ее слез – они пугали его. А потом он начинал глотать витамины, как будто спасался от угрозы.

Она все чаще думала: не поврежден ли у него мозг? Как иначе объяснить его мышление? Он делал абсурдные выводы, восхищался Джеем Гэтсби и героем «Американского жиголо»[11], не понимая, что это трагические фигуры. Он знал какие-то культурные факты, но глубины за ними не было. Иногда он повторял ее мысли как свои.

Только переехав к нему, она поняла, насколько ошибалась: он не был тем, кем казался.

В феврале ее почти до слез растрогала пустота его жизни. Он терял последних друзей. На Рождество жаловался на Джона Найберга:

– Он приезжает в Спокан – и даже не заходит ко мне.

На день рождения Найберг прислал открытку. Джини видела, как Кевин перекладывает ее с места на место, словно это что-то бесценное.

Он все глубже уходил в странное, детское состояние. Иногда разыгрывал взволнованного мальчика, не способного говорить – как персонаж Рэда Скелтона. Однажды принес три розы – желтую, оранжевую и красную – и тонким голосом объяснил, что вдохновился, проезжая мимо «места рождения их любви»: прачечной самообслуживания «Манито Хайлэндер».

Ночью, в постели, он вдруг крякнул по-утиному:

– Я лю-юблю тебя, Джини.

А затем тем же голосом диктора предложил пожениться и завести детей. Он слышал о диете, повышающей количество сперматозоидов. Вместе, говорил он, они произведут идеального сына по имени Чан.

На следующую ночь он вернулся с «пробежки» в три часа утра. Она решила, что он был у одного из своих «ангелов». Голова раскалывалась от попыток понять, что происходит.

Ясно было только одно: она хотела уйти.

В 5:30 утра в четверг, через семь недель после последнего зарегистрированного изнасилования в Саут-Хилл, садовник средней школы Сакагавея Чарльз Уильямс прибыл на работу в обычном хорошем настроении. По привычке он первым делом проверил, нет ли разбитых окон. Ничего не обнаружив, стал собирать с газонов на Тридцать третьей стрит, напротив оживленного Харт-Филд, газеты и конфетные фантики. Небо было чернильно-черным, везде лежали грязные пятна снега, машин не было видно.

Через некоторое время он зашел в большую школьную столовую и выпил кофе с ночным сторожем Дугом Гонвиком. Около 6:30 они вместе вышли наружу: небо только начинало светлеть, и под уличным фонарем, в зоне школьных автобусов, стояла машина.

В обязанности Уильямса входило сообщать о таких случаях в управление школьного округа и при необходимости вызывать эвакуатор, если машина не уедет к восьми. Мужчины подошли ближе.

Серебристо-серый хэтчбек стоял на узкой улице Ламонт под знаком: «Парковка запрещена, кроме школьных автобусов с 8 до 17». Машина была развернута на север, от Харт-Филд. Уильямс пригляделся и заметил на боку надпись: «Сайтейшн» – он вспомнил, что читал о новой компактной модели «Шевроле» из линейки X.