Друзья-риелторы жаловались: они звонили Коу, он снимал трубку – и молчал. Иногда издавал странные гортанные звуки, будто что-то было не в порядке с линией, а иногда можно было услышать, как он кладет трубку на пол и уходит через комнату. Джей нашел особый подход: звонил и говорил:

– Фред! Фред! Я знаю, что ты там.

Обычно после этого Коу все-таки отвечал.

Однажды Уильямс отвел его в сторону.

– Все уже говорят о том, как ты отвечаешь на звонки. Ты, кажется, не понимаешь: сняв трубку, надо сказать «алло». Что происходит?

– Дженнифер вешает платные звонки на мой номер, а телефонная компания прослушивает мою линию. Я стараюсь таиться.

Телефонные странности только укрепляли за ним репутацию безобидного чудака. Но Джей знал и более тревожные примеры.

Одну историю он услышал от своего отца, известного в Спокане бизнесмена. Фред открыл счет в банке далеко на севере Дивижн-стрит, почти за городской чертой, и затем день за днем появлялся там по пустякам: обналичить чек на пять долларов, разменять купюру, сделать что-нибудь, что можно было сделать где угодно. Однажды кассирша заметила, как Коу стоит в углу и пятнадцать минут неотрывно смотрит на отца Джея.

Позже она сказала мистеру Уильямсу:

– Его зовут Кевин Коу. Он появляется здесь под разными предлогами, но живет на Саут-Хилл, а работает в Спокан-Вэлли. Как вы думаете, он присматривается к банку?

– Он не грабитель банков, – ответил Дон Уильямс. – Он самый старый друг моего сына.

– Тогда почему он так на вас смотрит?

– Он всегда так смотрел на людей. Он немного странный.

Больше чем немного, подумал Джей, услышав эту историю.

Своими опасениями он поделился с Джоном Найбергом, третьим участником их старого триумвирата.

– Что-то не так, Горбун, – сказал он. – Я никогда не видел его таким странным и напряженным. Он будто все время грезит наяву.

Уильямс понизил голос.

– Честно говоря, я думаю, что он сумасшедший.

– Ты преувеличиваешь!

– Хотел бы. Слушай, он всегда был эксцентричным, верно?

– Да, только не говори этого ему.

Джей рассмеялся. Коу ненавидел это слово. Всего несколько дней назад он решительно заявил:

– Я не эксцентричный, Джей, это ты эксцентричный. У меня есть несколько грешков, вот и все. Эй, мы должны стоять друг за друга! Вечная верность. Esprit de corps! Если люди говорят, что я необычный или эксцентричный, просто скажи им, что я, э-э, яркий индивидуалист.

Теперь Уильямс пересказал Найбергу и последние странности Фреда.

– Как будто он стал таким странным, что уже не может этого скрыть.

– Может быть, нам стоит поговорить с его отцом, – предложил Найберг.

– Только не с матерью, – сказал Джей. – Она назовет сумасшедшими нас.

– Как думаешь, что его беспокоит?

Джей задумался.

– Не знаю. Но в его жизни есть какое-то подводное течение, о котором мы ничего не знаем.

На следующее утро Уильямс проснулся с желанием взять свои слова обратно. Днем все выглядело иначе. Фред был бы уязвлен: он всегда болезненно воспринимал, как его видят другие. Джею стало стыдно. Он решил сам рассказать Коу о разговоре и подать все как шутку. Иначе неуемный Найберг все равно бы проболтался.

Он сказал Фреду:

– Вчера вечером я говорил с Горбуном. Я сказал ему, что ты, э-э, сумасшедший.

– Что ты ему сказал?

– Я сказал ему, что тебя следует упрятать.

– И он тебе поверил?

Коу был потрясен.

– Конечно. Я предоставил ему доказательства.

В голосе Фреда уже звучал гнев. Джей испугался: впервые за двадцать пять лет один из них, похоже, действительно собирался накричать на другого.

– Какого черта ты ему это сказал?

Джей ответил старой кодовой фразой из их юности:

– Просто шутка, старина. Ничего страшного, конечно.

Когда-то этого было бы достаточно.

Но Коу сказал:

– Ради бога, Горбун тебе поверит!

– Конечно, поверит.

Теперь уже сам Уильямс не был уверен, что сумеет вывернуть все в шутку.

– Вот почему это, э-э, такая замечательная шутка.

– Ты должен взять свои слова обратно! Скажи ему, что не это имел в виду.

– Как я могу взять назад шутку? Он поймет, что ты меня подбил, и только сильнее уверится, что ты сумасшедший.

– Я сам во всем разберусь.

Позже Джей узнал, что Коу не только позвонил Найбергу, но и отправил ему письмо, подтверждающее его здравомыслие. Услышав о двойном опровержении, Уильямс лишь сильнее убедился, что с другом и правда что-то не в порядке.

Джини Перхэм, в свою очередь, поймала себя на том, что жалеет: лучше бы Джей вообще молчал.

Несколько дней Кевин метался по квартире, как в лихорадке.

– Он сказал Найбергу, что я сумасшедший! – снова и снова повторял он. – Он действительно это сказал!

А потом спрашивал:

– Ты считаешь меня сумасшедшим?

– Нет, Кевин.

– Я веду себя как сумасшедший?

– Нет. Иногда немного эксцентрично, вот и все.

– Черт возьми, Джини, я не эксцентричный!

После письма Найбергу он показал ей еще и записку, которую собирался отправить Уильямсу. Она быстро пробежала ее глазами. Главная мысль, как и следовало ожидать, сводилась к одному: он, Кевин, не сумасшедший.

К записке он приложил одну из фотографий Джея.

Зубы на ней были стерты, а на лице виднелся шрам.

После нападения на Пэтси Маккой и изнасилования Стефани Гиббс Саут-Хилл охватил страх. Красные, нарисованные по трафарету силуэты, казалось, появились на каждом углу. Кризисный центр по борьбе с изнасилованиями начал проводить занятия по самообороне, но многие женщины боялись выходить из дома даже ради этого. Съемщицы съезжали, теряя депозиты, лишь бы перебраться в более безопасную часть города. Некоторые уезжали из Спокана совсем.

С приближением праздников в тени высоких пондероз и в мерцающем свете яслей и рождественских елок происходили едва заметные, но повсеместные перемены. Двери начали запирать на цепочки и тройные замки. Женщины редко появлялись без провожатого.

– Раньше люди проходили до магазина квартал или два пешком, а теперь ездят на машинах, – сказала медсестра из больницы «Диаконисс». – Некоторые ждут рассвета, чтобы выгулять собаку.

Из-за женщин, настаивавших, чтобы водители провожали их до двери, автобусы начали сбиваться с расписания. Росли записи к терапевтам.

Вскоре тревога стала бить и по городской экономике. Бизнесмены жаловались, что о Спокане теперь говорят на национальных съездах не как о перспективном городе, а как о месте, где женщины боятся вынести мусор без оружия.

Продавцы сбывали вразнос газовые баллончики, крупные магазины предлагали их в кожаных кобурах, а оружейные лавки заполнялись женщинами, пахнущими духами и страхом.

Одновременно оживилось и пивное движение линчевателей. Молодые люди патрулировали темные улицы на пикапах и джипах, время от времени паля по дорожным знакам и фонарям. По требованию общественности парковки супермаркетов и школьные площадки начали ярко освещать, и в некоторых районах Сиреневого города в четыре утра стало светло почти как днем.

Горожане жили слухами. В письмах в редакции требовали действий. В радиоэфире обсуждали наказания для насильника – от кастрации до самосуда. Даже люди, привыкшие к профессиональной выдержке, начинали говорить вещи, которых раньше не сказали бы вслух.

– Эта паника травмирует самый благоприятный для жизни район на земле, – признался доктор Крейг Олсон родственнику, жившему за городом. – Это уже не только страх. Это ярость.

Джини Перхэм была в такой же ярости, как и ее братья, невестки и большинство друзей. Ей даже было легче злиться вместе с ними, потому что Кевину и его родителям эта тема, казалось, была ненавистна. Ни один Коу никогда сам не заговаривал об изнасилованиях, а когда это делала Джини, на нее смотрели так, будто сомневались в ее вкусе. Дома Кевин выслушивал ее гневные тирады и теории уклончиво или, что чаще, вскакивал и уходил.