— Ну, допустим.

— Дальше. Девятое мая. — Я загнул палец, поймал себя на этом жесте и убрал руку. — Через месяц. Восемь лет Победы. Сделайте настоящий парад. Не физкультурников, не колонны с портретами — военный парад с техникой, с фронтовиками, с трибуной. Пусть опять принимает Жуков на белом коне. И раздайте награды. Юбилейные медали, ордена, звания — всем, кого обошли после сорок пятого, а обошли многих.

— Это можно, — согласился Берия. — Это недорого.

— И третье. Скажите Жукову, что пьяницу Булганина надо менять. На него.

Берия хмыкнул.

— То есть министр обороны.

— Именно. Николай Александрович пьёт, как не в себя, вы это слышали сегодня своими ушами, и вся армия про это знает. Пообещайте Жукову министерство. Не намёком — прямо.

— Не поверит, — сказал Берия. — Даже слушать не станет.

— Почему?

— Потому что я ему обещаю. — Он повернулся ко мне, и в сумерках стёкла пенсне были пустые. — Пойми ты. Если я завтра позову Георгия и скажу: Георгий, будешь министром, — он выйдет из кабинета и первым делом подумает, чем я его покупаю и за что потом предъявлю счёт. И будет прав.

И тут до меня дошло по-настоящему.

Он сам себя топит. Не по глупости — глупым он не был ни секунды за весь сегодняшний день. Просто ему нечего им дать. Всё, что он предлагает, отравлено его же собственной подписью на чужих делах. Он может отпустить, простить, наградить, повысить — и каждый раз человек напротив будет слышать одно: значит, ты можешь и обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда наоборот.

— Что наоборот?

— Уберите его из страны.

Берия молчал.

— Не в ссылку, — быстро добавил я. — Он знает Эйзенхауэра лично, они вместе принимали капитуляцию, вместе стояли на параде здесь, в Москве. Отправьте его на переговоры по Корее.

— Военные переговоры ведут в Пханмунджоме.

— Пханмунджом — это про пленных и разграничительную линию, это техника, там сидят генералы средней руки. А я говорю о другом уровне. О политическом урегулировании. Гарантии, наблюдатели, кто и что подписывает. Такие переговоры ведут в Европе — Женева, Вена, где угодно, куда согласятся приехать американцы. И глава советской делегации — маршал Жуков. Пусть прозондирует еще заодно позиции по Берлину. На такое американцы купятся, Эйзенхауэр сто процентов прилетит.

— И сколько это продлится?

— Столько, сколько вам нужно. — Я развёл руками. — Лаврентий Павлович, переговоры такого рода можно тянуть год. Подкидывайте новые вводные. Статус пленных, которые не хотят возвращаться, — а их там тысячи, и это отдельный ад. Состав комиссий. И главное — китайцы. Поработайте с ними.

— Что китайцы?

— Китайцы будут упираться по каждому пункту. Им эта война обходится дешевле, чем СССР, и уступать они не станут, пока их не заставят. Значит, любая договорённость с американцами будет упираться в Пекин, а Пекин будет думать неделями. Ваша делегация просидит там до осени.

Берия наконец улыбнулся. Не как утром, — по-другому.

— Вот это, сильно — сказал он, — может сработать.

— И через Президиум пройдёт легко.

— Пройдёт как по маслу, — подтвердил он с растущим удовольствием. — Два героя войны, старые знакомые, вместе брали Берлин, теперь вместе кончают войну. Красиво. Никто не сможет возразить, потому что возражать — значит быть против мира. Даже Никита проголосует. — Он засмеялся. — Даже Никита будет выступать и говорить, какая это правильная кандидатура.

— И полгода Жукова не будет в Москве.

Берия снял пенсне, подышал на стёкла, протёр платком.

— Значит, так, — сказал он, и голос стал деловым. — Выпустить генералов. Парад и награды к девятому мая. Жукова — в делегацию, за границу, на переговоры.

— И через Президиум всё, что можно, завалить их бумагами — добавил я. — И реформа ведомства.

— Реформа — это моё дело, туда не лезь.

— Хорошо.

Он помолчал. Мы уже свернули с Горького, шли по узким улицам, и я узнал угол — Качалова, тот самый особняк.

— Кристофер. — Он смотрел на меня в упор. — Ты можешь передать насчет переговоров в Вашингтон? Не хочу пока МИД наш трогать. Все сразу к Хрущу побегут.

Вот это был вопрос на миллион, и, если честно, я его ждал с самого утра.

Потому что он спрашивал не о том, о чём спрашивал. Он хотел убедиться, есть ли у меня канал. Настоящий.

— Могу, — сказал я. — Завтра с утра заеду в посольство и всё сделаю.

Машина встала у ворот.

Особняк был темный, только над входом горела лампа и светились два окна на первом этаже. Охранник открыл створку, вторая машина въехала следом, и я услышал, как за спиной, у поворота, натужно переключился на первую передачу автобус.

Берия вышел, потянулся, поправил галстук.

Из-за угла дома уже спешил повар в белом, вытирая руки о фартук, и откуда-то тянуло углями и жареным мясом.

— Ну вот, — сказал Лаврентий Павлович, и всё деловое сошло с него, как не было. — А теперь, дорогой, будем отдыхать. Ты мой гость, тебе первый выбор.

— Выбор чего?

— Кого! — Берия кивнул на заруливающий автобус, плотоядно облизнулся.

Глава 17

Особняк изнутри был не домом, а дворцом. Это я понял на второй минуте. А еще это был музей! Прошлый раз я в нем был ночью, провели меня через черный ход… Но если войти с парадного!

— Пойдём, покажу свое хозяйство, — сказал Берия, отдав пальто миловидной горничной в белом переднике. — Кристофер, это все, само собой, не для печати!

Девушки сгрудились в передней, притихшие. Они с любопытством озирались по сторонам. После автобуса с запахом бензина, волейболистки попали в место, где потолки уходили вверх метра на пять, а на лестнице лежал ковёр толщиной в матрас, на стенах висели древние картины.

Первая комната была огромной столовой.

Овальный стол под белой скатертью, сервированный на двенадцать человек. Тяжелые стулья с высокими резными спинками, на буфете — фарфоровый сервиз с синими птицами.

— Мейсен, — сказал Берия небрежно. — Полный сервиз, восемьдесят четыре предмета, тысяча восемьсот тридцать шестого года. Раритет. Богдан привёз в сорок шестом. Из-под Дрездена, там в одном подвале целый склад стоял.

— Что за Богдан? — поинтересовался я

— Кабулов. Заместитель мой.

Официанты пошли по кругу с шампанским. Первый бокал девушки взяли скованно, обеими руками. Атмосфера подавляла.

Я взял нож.

На черенке был вензель. Чужой, готический, с короной. Габсбурги?

— Красиво, да? — рядом остановилась высокая, чуть сутулящаяся девушка, из тех, кто всю жизнь стесняется своего роста. Коротко стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и крупным бюстом. Везет мне на грудастых…

— Красиво. Тебя как зовут?

— Тамара. — Она посмотрела на нож в моих руках. — А буквы чьи?

— Не знаю. Я Кит.

— Странное имя.

— Это сокращенное от Кристофер. Американское имя.

Дальше был рабочий кабинет.

Тёмный, обшитый ореховыми панелями, с двумя кожаными креслами и лампой под зелёным абажуром. Тут я был в ту ночь и помнил камин. Берия провёл компанию через него быстро, не задерживаясь, и это было единственное помещение, про которое он ничего не рассказал.

Потом — бильярдная.

Стол под чехлом, кии в стойке, на стене оленьи рога и массивные напольные часы. Они как раз били — после боя механизм играл что-то короткое и весёлое.

— Это часы Готтлиб — бросил нам Берия — Стояли у Геринга. Знаете такого?

— Да — дружно ответили мы

— Сделали в Нюрнберге, — сказал Берия. — Восемнадцатый век. Их семь дней разбирали и упаковывали, а собирал потом наш мастер, из Кремля, три месяца. Разбить не разбили, а вот шестерёнку одну потеряли, пришлось точить.

Он говорил это с интонацией человека, который рассказывает, как трудно доставали кафель в ванную.

Возле стойки с киями меня перехватила невысокая пасующая, круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке и очень громким шёпотом.