— Он не дипломат, — ответил Жуков. — Дипломат бы про погоду спросил и полчаса говорил ни о чем.

Свисток. Подача.

— Так, — оживился Берия и подался вперёд, забыв про нас обоих. — Начали.

И дальше он стал совсем другим человеком. На адреналине и тестостероне.

— Вон, видишь, длинная, у сетки? Чудина. Александра. — Он показал подбородком на высокую сисястую динамовку с короткой стрижкой, и в голосе была неподдельная гордость. — Она у нас, дорогой, три вида спорта тянет. Волейбол, лёгкая атлетика, зимой в хоккей с мячом играет. Прошлым летом в Хельсинки две серебряных привезла и бронзу. А осенью тут, в Москве, первый в истории чемпионат мира среди женщин — выиграли. Вас там, американцев, вообще не было.

— Не было, — согласился я. — Мы в волейбол на пляже играем.

— На пляже, — фыркнул Берия. — Вот эта на твоём пляже вас всех вместе с трибуной вынесет.

Чудина как раз выпрыгнула и всадила мяч в площадку эйсом, и трибуна дружно захлопала. Жуков сморщился — армейцы начали сет плохо, растерялись от напора соперниц.

— А та, рыжеватая, во второй линии — продолжал облизываться Берия — тоже чемпионка мира. Пас у неё, — он поцеловал кончики пальцев, — как в аптеке. Точный, быстрый…

— А армейские?

— Они молодые еще. — Он покосился на мрачного Жукова. — Георгий Константинович их прикармливает.

— Не прикармливаю, а обеспечиваю, — сказал Жуков, не отрываясь от площадки. — Вон та, крайняя справа, из Свердловска, перетащил ее за собой. Большой талант! Я её сам отсмотрел на играх в прошлом году.

Ага, Сталин же сослал Жукова на Урал. Командовать округом. Крутой был, конечно, так завязал узлом самого маршала Победы. Таких больше не будет. Чем дальше, тем мельче.

— Ты её смотрел, а играть её мы научим — вставил шпильку Берия

— Посмотрим, не говори гоп.

Я сидел между ними, на деревянном кресле, в манеже, пахнущем мастикой, и смотрел, как двенадцать девушек в майках, покачавая бюстами, гоняют мяч через сетку.

Играли не так, как я привык. Никаких подач в прыжке, никакого блока в три руки. Подавали в основном снизу, обстоятельно. Розыгрыши тянулись долго, мяч ходил туда-сюда по восемь-десять раз, и от этого игра была не про удар и эйсы, а про терпение.

Судья свистнул. Один-ноль.

— Ай, молодцы! — заорал министр внутренних дел Советского Союза, вскочив с кресла и хлопая в ладоши над головой. Пенсне съехало ему на нос. — Вот так! Вот так их надо!

Жуков сидел рядом, играл желваками. Ему неприятно все это было. Нет, все-таки Берия сам себе могилу роет. Ну что стоило шепнуть тренеру слить матч? Ан нет, еще и подначивает маршала в процессе. Зачем⁇ Жуков может поднять всю кантемировскую дивизию разом и через два часа она будет возле Кремля.

* * *

Динамовки взяли третью партию, и трибуна встала. Аплодировали долго, кричали «ура», девушка качала капитана, потом немного тренера.

Жуков поднялся первым. Пожал Берии руку, сказал что-то короткое про то, что молодым полезно проигрывать, кивнул мне и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спина у него была прямая, шаг короткий, и по этой спине читалось всё, что он думал о сегодняшнем вечере в целом, о Берии в частности.

— Обиделся, — сказал Лаврентий с удовольствием и надел пенсне. — Ну ничего. Пойдём, поздравим девочек.

— Куда?

— В раздевалку, куда.

Я решил, что ослышался.

Он уже в окружении охранник шёл вниз по деревянным ступеням, мимо трибуны, вдоль стены. Тут же к нам пристроились сзади адъютанты с плетёными корзинами, накрытыми белыми салфетками. Из-под салфеток торчали горлышки бутылок. Подготовились…

Тренер — сухой человек лет пятидесяти в спортивном костюме, со свистком на груди — успел перехватить нас у двери. Он был счастлив ровно секунду, пока не понял, куда идёт делегация.

— Лаврентий Павлович… там девочки переодеваются…

— Так мы и идём к девочкам, — добродушно сказал Берия и открыл дверь, пропуская меня вперед. Вот подстава!

Глава 16

Меня встретил густой, пьянящий аромат: смесь женского пота и духов. Словно какой-то неопытный девственник, я замер в дверях, не в силах ни сделать шаг назад, ни отвести взгляд.

В центре комнаты стояли волейболистки — высокие, статные, с идеально подтянутыми, скульптурными телами. Вся раздевалка была заполнена живым, пульсирующим контрастом между спортивной силой и ничем не скрытой женственностью.

Прямо передо мной стояла капитан команды. Она только что сняла бюстгальтер, и ее грудь — высокая, упругая, со слегка затвердевшими от прохладного воздуха сосками — тяжело вздымалась после матча. Капли пота стекали по ее бронзовой ложбинке, медленно ползли по кубикам пресса и терялись за тонкой резинкой черных трусиков, которые въелись в ее округлые, идеальные бедра.

Чуть дальше, у скамейки, спиной ко мне наклонилась связующая. Складка ее узкой талии переходила в сочные, налитые ягодицы, которые не были прикрыты ничем. Она была голой. Ее трешка мягко покачивалась в отражении зеркала на стене. Мы встретились глазами, испуг за долю секунды превратился в визг.

Следом раздался грохот упавших скамеек и хлопанье дверец шкафчиков, за которыми девушки пытались спрятаться. В меня полетела скомканная майка, потом кусок мыла. Я легко отбил все в сторону, прошел вперед, освобождая проход Берии. Кто-то был в майке, кто-то в одном полотенце, кто-то стоял спиной и лихорадочно натягивал через голову платье. Некоторые сбежали в душ.

— Красавицы мои! — войдя внутрь загремел Берия, раскинув руки. И никакого смущения в нём не было ни на грамм. — Умницы! Три к нулю! Три к нулю у армии, вы понимаете, что вы сделали?

И визг кончился.

Вот что меня добило — он кончился мгновенно. Девушки перестали закрываться, кто-то засмеялся, кто-то торопливо, но уже без паники, накинул халат. Это явно было не первый раз. Это был порядок вещей, к которому все привыкли, и удивлялся тут один я.

— Иди ко мне, Сашка — Берия подошел к Чудиной, обнял ее, расцеловал в обе щеки — Выпишем тебе премию, новая квартира за мной, как и обещал!

И вот капитан команды, ничуть не смущаясь голых грудей, на которые уставился Лаврентий Павлович, начинает многословно благодарить Берию.

Здоровые, налитые, крепкие девки, вымотанные тремя партиями, красные, мокрые, счастливые от победы, окружили своего благодетеля. Половина раздета полностью, еще четверть без топов. Во мне проснулся издатель. Вот бы эту фотографию на разворот Ловеласа! Это стало бы бомбой.

Покрасневшие адъютанты тем временем стелили салфетки прямо на скамейку. Из корзин появилось «Советское шампанское», бокалы, балык, лимоны, коробка шоколада «Красный Октябрь», и даже виноград. Откуда⁈

— И это ещё не всё! — объявил Берия.

Второй адъютант раскрыл плоский чемоданчик. Внутри рядами лежали красные коробочки с кисточкой на крышке — я эти упаковки уже видел в витрине на Горького и знал цену.

— Красная Москва, — сказал Берия. — Каждой. Держи. И ты держи. И ты.

Он раздавал их сам. Каждой в руки, и каждую при этом брал за плечи и целовал — в одну щёку, в другую в губы. Никто не отказался или особо засмущался! Девушки принимали, благодарили, краснели, смеялись. Одна, совсем молодая, с косой, уронила коробочку, и он поднял её сам, отряхнул и вручил ещё раз, с приговором про то, что руки должны держать не только мяч.

Хлопнула пробка, шампанское потекло в бокалы.

— За «Динамо»! — произнес тост Берия.

— За «Динамо»! — отозвались волейболистки

— За вас, красавицы. Вы страну прославили в Хельсинки, вы её в Москве прославили, а нам, старикам, только глядеть на вас и радоваться. Пейте!

Тренер стоял у стены и держал свой бокал двумя руками. Он не пил. Он смотрел в пол, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, который обязан улыбаться и знает, что дальше будет хуже.