— Каков подлец, а⁈

Лаврентий Павлович начал нецензурно ругаться. Потом спохватился, вопросительно на меня посмотрел:

— Этого вы ждали, да? У вас такие хорошие аналитики, что просчитали этого хохла в вышиванке?

Тут я стоял на очень тонком льду.

— У меня не настолько высокий уровень, чтобы меня погружали в такие детали. В целом сведения оказались точными, теперь вы можете принять какие-то решения.

— Какие⁈

Ну? И что теперь советовать Берии? Покрошить всю верхушку? Да кто ему даст то… Сам рассказывал про людей Игнатьева в МВД.

— Минимум надо следить за ситуацией. Вы все сами слышали, — пожал плечами я — До лета надо определяться. Как генералов подтянут, тут все и случится.

— Эх, Анастас… — протянул Берия и надел пенсне. — Он всегда так. Двадцать человек говорят, он молчит. Потом скажет три слова, и попал в яблочко. Хозяин его за это ценил. Очень хитрый. Как бы не он там у них был серым кардиналом… Тогда беда.

Он налил себе вина, но пить не стал.

— Думаю, Хрущев у них на посылках… — сказал он. — Что же Молотов и Маленков?

Я пожал плечами:

— Привлекут после генералов. В самый последний момент поставят перед фактом. Вы за нас или за него. Решайте сейчас.

Берия задумался. Крутил бокал туда-сюда. И тяжки его думы были.

— Лаврентий Павлович, — решил я поменять немного тему. — А это правда? Что вы вынесли бумаги Сталина? И там было… ну его, завещание.

Я успел подумать, что сейчас будет — и был готов к трём вариантам: он засмеётся, он оскорбится, он посоветует мне следить за языком.

— Правда, — просто ответил Берия. — Вынес.

Он сказал это так, будто я спросил, он ли распорядился насчёт вина.

— В ночь с третьего на четвёртое, — продолжил он. — Он ещё дышал. Я забрал. И правильно сделал. Не забрал бы я — забрал бы Георгий. Или тот, чей голос ты сейчас слушал.

— И что там было?

Он посмотрел на меня поверх пенсне. Долго.

— Кристофер. А ты точно хочешь после моего ответа вернуться домой к семье?

Оджалеши у меня в бокале было почти чёрное.

— Ах да — Он усмехнулся. Твоя семья — это девочки в купальниках возле бассейна. Зайки, да? Я посмотрел на них в журнале. Красиво живёшь.

— Живу.

— Детей-то нет у тебя?

И вот тут я не ответил.

Потому что перед глазами встала Китти… Я ей даже не послал телеграмму. А должен был! Но тогда в посольстве бы начали о чем-то догадываться, передали Даллесам… Те получили на меня дополнительный рычаг воздействия.

Берия ждал. Не дождался и не стал переспрашивать.

Он отодвинул тарелку, положил обе руки на скатерть и начал постукивать пальцами — не барабанить, а ровно, по одному, будто отсчитывал что-то себе. Стучал он долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ты со своими вашингтонскими кураторами мне, считай, жизнь спасли. Или не спасли, там видно будет. Но предупредили. — Он подтянул к себе бокал, но не выпил. — Только сразу договоримся. Эту тайну ты унесешь с собой в могилу.

— Ну не в газеты же я ее тисну.

— Это правда, — добавил он спокойнее. — Тебе никто не поверит. Ни один редактор в мире это не поставит без документов, а документов тебе никто не даст. Их нет, я все сжег.

Я с удивлением посмотрел на Берию. Он сжег политическое завещание Сталина?

Лаврентий Павлович снял пенсне и стал говорить, глядя в стол.

— Хозяин готовил другой Президиум. Совсем другой. Нас всех он оттуда убирал.

— Всех?

— Стариков. Тех, кто с ним с гражданской и с тридцать седьмого. Мы для него уже были не соратники, а свидетели. — Он поднял глаза. — Правительство должен был возглавить Пономаренко. Незамазанный, фронтовик, в медалях…

Фамилию я знал приблизительно. Кажется, в войну возглавлял партизанское движение, родом из Белоруссии. Это должен был быть преемник Сталина⁇ Серьезно? Сначала Жданов. Умер. Потом Вознесенский. Арестовали, расстреляли. Тоже «подвел». Наконец, Пономаренко… Звучит не очень серьезно.

— А на партию? — спросил я.

Берия промолчал.

— Маленкова?

— Э-эх. — Он махнул рукой. — Ничего ты не знаешь про Георгия. Его же на последнем съезде чуть не арестовали.

— Как — арестовали?

— А вот так.

Он повертел пенсне за дужку, продолжил.

— Весной прошлого года Коба сообщил нам, что хочет собрать 19-й съезд Партии. А сразу после него пленум. Он сам его и назначил на октябрь. Тринадцать лет съезда не было, а тут вдруг на тебе — собираемся. Доклад отчётный он делать не стал, поручил Георгию. Устав — Никите. Программу — Лазарю. План — Сабурову, а Сабуров даже в ЦК не входил. Уже по одному этому списку люди начали считать, кто наверх, кто вниз.

— А потом пленум.

— А потом пленум, — согласился Берия. — Полтора часа. Вышел на трибуну и без бумажки, наизусть… Говорил он хорошо, как в старые времена. Ни стенограммы, ни протокола. Специально, мы следили за этим.

Он начал загибать пальцы:

— Первым он вдарил по Вячу. Прямо оттуда, с трибуны, при трёхстах человеках: Молотов нестойкий, дрогнул, испугался, готов капитулировать перед Западом, считай скрытый предатель. Второй человек в стране, двадцать лет подряд второй, — и вот при всех, в лицо. Вяч сидит, бледный, смотрит в стол. Люди в зале сначала решили, что ослышались. Не верят.

— За что же он так его?

— За то, что после него вдруг что Вячеслав остался бы первым. — Берия пожал плечами. — Другой причины нет. Он ему заранее ноги подрубал.

Второй палец.

— Потом Анастас Микоян. Наш серый кардинал. Короче, чем про Вячеслава, минут на десять, но злее. Насмешливее. Про Молотова он говорил с гневом, а про Анастаса — сверху вниз. Это, знаешь, хуже.

— А про вас?

— Я уже был хромой уткой, меня рубить не надо было. — Он усмехнулся без всякого веселья. — У меня было мингрельское дело. У меня половину людей в Тбилиси взяли. Считал дни, когда арестуют.

Третий палец он загибать не стал.

— Никиту он не тронул вообще. Ни слова. — Берия помолчал. — Потому что не считал за противника и за фигуру. Понимаешь? Он час рвал на части Молотова и Микояна и даже не посмотрел в его сторону.

Я хотел что-то сказать и не стал.

— А дальше он сделал самое красивое, — продолжал Берия, и в голосе появилось профессиональное уважение. — Он сказал: я стар, мне тяжело тянуть и правительство, и партию. Прошу освободить меня от поста генерального секретаря.

— Он что?

— Попросил его отпустить, — повторил Берия с удовольствием. — А теперь смотри, как это устроено. Пленум ведёт кто? Ведёт Георгий. И значит, по порядку, просьбу товарища Сталина на обсуждение должен поставить он. Своими руками надеть себе петлю на шею.

До меня дошло, и, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Берия кивнул.

— Вот-вот. Ставишь на обсуждение — значит, допускаешь, что его можно отпустить, Сталин старый и уже не нужен. И всё, конец. Какой Партией после этого руководить, ты что… Вождя в отставку отправил. У нас же как? Если поставили вопрос на голосование, все сразу за.

Ничего себе азиатчина!

— А он не мог просто…

— Не мог. Он председательствующий. Он обязан.

Берия взял пенсне, начал опять протирать платком.

— Я на него смотрел в тот момент. На Георгия. У него лицо стало такое, какого я у живого человека до этого не видел. Не испуг. Он понял раньше всех остальных в зале, куда его завели, и он не мог сказать ни слова, потому что любое слово было приговором. Он только руками показывал. Вот так, ладонями. — Берия неловко поднял обе руки, изображая. — Умолял зал, без единого звука. Пожалуйста, не уходи! А теперь давайте все вместе, как я показываю.

— И что?

— И зал загудел. Кто-то сзади крикнул: нет, просим остаться. И понеслось. Просим остаться, просим взять просьбу обратно, нельзя. Триста человек орут в одно горло, а Георгий стоит и молчит. Его этот крик и вынес его обратно из гроба.

— Случайность.

— Случайность, — согласился Берия. — Вот на такой случайности и держится у нас, дорогой, вся история.