Я тихо поднялся, стараясь не разбудить её, и вышел на балкон. Свежий воздух моментально обжег легкие, изо рта вырывался пар. Было холодно, но это лишь бодрило. Я встал в стойку и начал плавно, четко выполнять ката карате, разгоняя по жилам кровь. Кулаки резали звенящую тишину, движения становились все быстрее и точнее. Внизу не было ни души. Никакой наружки, абсолютно пустая, вымершая площадь, на которой в предрассветных сумерках лишь ярко горели рубиновые звезды на башнях Кремля. На востоке только-только зарождался рассвет, окрашивая край неба в нежно-розовый цвет.

Краем глаза я увидел, что Оля проснулась. Совершенно обнаженная, она изящной тенью подошла к стеклу балкона. Чуть приоткрыв губы от удивления и восхищения, она наблюдала за тем, как я завершаю комплекс связок.

Закончив последний блок и глубоко выдохнув пар, я вернулся с балкона в комнату. Не давая ей времени опомниться, я подошел вплотную и обнял Олю сзади, прижав её прохладную спину к своей горячей груди. Обхватил ладонями ее шикарный бюст. Точнее попытался, груди не помещались в руках. Мы вместе замерли перед окном, глядя на величественный и суровый Кремль.

— Ты давно проснулся?

— Полчаса назад

Моя рука скользнула вниз, проникнув между её бедер к горячему, влажному лону.

Оля судорожно вздохнула. Наслаждение и возбуждение накрыли её волной, она доверчиво откинула голову мне на плечо, но тут же сделала попытку выскользнуть из моих объятий:

— Кит… давай в кровать… — умоляюще шепнула она.

Я не дал ей сделать и шага. Вместо этого я слегка нагнул её вперед, уперев ладонями в подоконник.

— Что… здесь⁈ — ахнула она, вылупив на меня испуганные, расширившиеся глаза. — Ты в своем уме⁈ Нас же увидят!

— Там никого нет, милая, — тихо и уверенно прошептал я ей на ухо.

Не теряя ни секунды, я пристроился сзади и одним плавным, сильным движением вошел в её горячую узкую плоть. Оля громко ахнула, вцепившись пальцами в дерево подоконника. Несколько мгновений она стояла неподвижно, привыкая к ощущениям, но ритм и жажда удовольствия взяли свое. Она постепенно расходилась, подстраиваясь под мои толчки, и сама стала активнее и сладострастнее подмахивать мне навстречу.

— Только… только в меня не кончай, ладно? — задыхаясь, попросила она.

Страстно изогнувшись в талии, Оля обвила одну руку сзади вокруг моей шеи, привлекая ближе. Этот отчаянный, безумно красивый изгиб её тела и невероятная узкость её лона сработали мгновенно. Меня обдало бешеной волной жара, и возбуждение достигло преданного пика. Я не удержался — с глубоким, рыкающим выдохом я выскочил из нее в самый последний момент и тут же испытал оглушительный, сокрушительный оргазм, снова обильно изливаясь горячими всплесками ей на округлые, трепещущие ягодицы.

Глава 12

Вода в «Национале» шла с таким напором, что на максимуме прямо душ Шарко. Я кайфовал.

Оля появилась на пороге ванной, завёрнутая в полотенце по самые подмышки, и осмотрела помещение взглядом ревизора.

— Ты весь раскраснелся! Прямо индеец

— Ага, мир вам бледнолицые. Иди сюда!

Она зашла, зажмурилась, ойкнула, когда я направил на неё струю, и наконец залезла целиком. Я намылил ей голову американским шампунем из местных запасов. В Национале заботились о главах зарубежных государств…. И она стояла, опустив голову, зажмурившись, пока я ей мыл голову.

— Пахнет яблоками, — сказала она куда-то в кафель. — Так не бывает.

— Бывает. Называется шампунь

— У нас в общежитии на этаже одна колонка. По четвергам, если истопник трезвый. И только обычное мыло.

Потом она долго и остервенело тёрла шею мочалкой. Одно и то же место, слева, возле ключицы.

— Ты что делаешь?

— Заметят. Засос.

Я хотел сказать, что не заметят, но не сказал. Ей виднее.

Одевалась она в спальне, отвернувшись к окну, будто ночью между нами ничего не происходило. Я застегнул ей пуговицы на спине — те самые, бесконечные. Нашел в тумбочке большой фен Сименс, показал как пользоваться. Это для девушки тоже стало культурным шоком. Волосы можно сушить прямо после душа.

— У нас в Ярославле такого нет!

— Их и в Москве то еще нет. Но скоро появятся. Сейчас на Западе начинают делать из пластика, они совсем маленькие станут.

— Уверен?

— Уверен.

Валькирия досушившись, молча начала заплела косу, глядя на Кремль.

Вот она главная неловкость между мужчиной и женщиной после бурной ночи. О чем говорить? Вроде вечером в Коктейль-холле был полный контакт, взаимопонимание. А потом начинается эра неловкости.

— Пойдем, позавтракаем — предложил я, заметив, что коса заплетена и девушка перешла к легкому макияжу, который впрочем, быстро завершился губной помадой и стрелками.

Ресторан только-только открыли. Официант в белой куртке ещё расставлял приборы, второй тащил из кухни ведёрко со льдом, пахло кофе и мастикой для паркета. Пальмы в кадках, мрамор, потолок в лепнине — и во всём зале мы вдвоём. Нам подали икру, блины, осетрину и бразильский кофе, потому что делегации кормили напоказ и по-максимуму.

Оля разрезала блин, съела его с икрой. Запила кофе.

— Боишься? — прямо спросил я

Она подняла глаза. Голубые, чистые, и утром в них не было ни капли вчерашнего безумия Коктейль-Холла.

— Ага. Кит, у меня могут быть проблемы. В университете.

— Кто-то нас видел в Коктейль-холле?

— Кто-то всегда видел. — девушка тяжело вздохнула.

Я отставил чашку.

— Не будет никаких проблем. Я тебя защищу.

Она посмотрела на меня — и вот тут я впервые увидел, как она смотрит на дурака. С сочувствием.

— Как? — спросила Валькирия. — Я же понимаю, что визит закончится и ты скоро неделю улетишь в свою Калифорнию.

— Во-первых, не так скоро. Во-вторых, у меня есть свои способы.

— Какие?

— Есть, Оля. Просто поверь!

Она долго не отвечала. Потом разрезала второй блин, прожевала и сказала:

— Ты знаешь, что самое обидное? Я тебе почти верю.

— Это не обидное. Это разумное.

— Это глупое. — Она вытерла пальцы салфеткой. — Ладно. Мне пора.

— Довезу тебя.

— Не надо. Я на метро доеду. Тут рядом, до «Сокольников» прямая ветка. Надо переодеться, у меня семинар в одиннадцать. Не провожай!

Она поцеловала меня в щёку, на глазах у обоих официантов и ушла. Я подошёл к окну и смотрел, как светлая голова пересекает площадь наискось, ныряет в толпу у входа в метро и пропадает.

Кофе в «Национале» был отличный, и я взял вторую чашку.

Часам к девяти зал ресторана начал наполняться, и вид у моих коллег по делегации был примечательный. Первым приполз старик Мэлони из «Чикаго Дейли Ньюс» — в галстуке, но не бритый, что для него означало высшую степень поражения. Он сел напротив, не спрашивая, придвинул к себе графин с водой и выпил три стакана подряд.

— Миллер, — сказал он наконец. — Вы вчера отсутствовали…

— Да.

— И правильно сделали!

Подтянулись остальные. Кронкайт зелёный, дама из «Кристиан Сайенс Монитор» тоже. Солсбери — сухой, желчный и единственный, кто выглядел как человек. Последним появился Тэлбот. И он выглядел помятым.

Вчера, оказалось, их с утра увезли в Переделкино, в дом творчества, знакомиться с советскими писателями. Показали сосны, веранду, бильярд и живого классика — Пастернака. Который еще не выпустил своего Доктора Живаго, не получил Нобелевку и не отхватил от советских властей по-полной. Принимал на собственной даче, пили чай на веранде, фотографировались. А вечером был фуршет.

— Они пьют стоя, за мир, — рассказывал Мэлони, держась за виски. — Потом пьют сидя, за дружбу народов. Потом пьют за женщин, и тут надо вставать снова. Потом кто-то говорит тост за павших, и после этого не чокаются, а пьют до дна, и отказаться нельзя, потому что ты будешь свинья. Я воевал на Марне, Миллер. Там было сильно проще.

— И чем кончилось?

— Кронкайт читал им наизусть Уитмена. Один поэт плакал и обнимал меня. Дальше начали спорить с Шолоховым о социализме.