К промышленности Сюлли относился недоброжелательно, и в этом расходился с Генрихом IV. Он был против введения культуры шелковичного дерева, говоря, что шелковые фабрики только приучат французов к роскоши, но не сделают их богатыми: Франция может даже лишиться здоровых хлебопашцев и солдат, так как приучится к изнеженности.

В своём предубеждении против роскоши Сюлли издал ряд узаконений, стеснявших промышленные предприятия; он требовал даже воздержания от всякой роскоши, чтобы прекратить покупку иностранных товаров. Он расследовал недостатки податной системы, упростил её и преобразовал, ввёл порядок в составление отчетов. В 1610 году сбережения превышали уже 12 млн.

Парламентские должности Сюлли согласился сделать наследственными, но взимал при переходе их особую пошлину (1/60 часть продажной цены должности, т. н. полетта). Преобразования в бюджете приходов и расходов позволили Сюлли понизить главный налог — талию — с 20 млн. ливров до 14. Притязания кредиторов государства были подвергнуты разбору, неосновательные требования устранены, продажа и залог государственных имуществ, а также пожалование их в награду прекращены. Результатом всех этих мер был подъём народного благосостояния.

После убийства Генриха IV, Сюлли принуждён был удалиться в деревню. Расточительность Марии Медичи приводила его в негодование. Против Сюлли были вооружены граф Суассонский, герцог Бульонский и Кончино Кончини, которые восстановили и королеву против него. В январе 1614 года он написал королеве письмо и вышел в отставку. С его падением рушилась почти вся его система; однако и в изгнании он подавал иногда советы министрам Людовика XIII.

В 1634 году Сюлли был сделан маршалом Франции.

Большое значение имеют «Мемуары» Сюлли, хотя и не вполне достоверные («Mémoires des sages et royales économies d»état, domestiques, politiques et militaires de Henri le Grand», Амстердам, 1634 год).

Сложилась легенда, будто бы Ромео пришел ко двору Рамондо Берингьера бедным паломником, привел в порядок его имущественные дела, выдал его дочерей за четырех королей, но завистливые придворные оговорили его. Рамондо потребовал от Ромео отчета в управлении, тот предъявил ему приумноженные богатства и покинул двор таким же нищим странником, каким пришел. Давая отчет в управлении делами, Ромео предъявил настолько больше богатств, чем требовалось, насколько двенадцать (пять и семь) больше десяти. Юстиниан точно передаёт состояние финансов Франции на период отставки и изгнания барона Рони, которое составили как раз 12 млн. ливров.

ЖИЛ-БЫЛ АНРИ ЧЕТВЕРТЫЙ

муз. Т. Н. Хренникова (1913 — 2007 годы), сл. А. К. Гладкова (1912 — 1976 годы)

Жил-был Анри Четвертый,

Он славный был король,

Любил вино до черта,

Но трезв бывал порой.

Войну любил он страшно

И дрался, как петух

И в схватке рукопашной

Один он стоил двух.

Еще любил он женщин

И знал у них успех,

Победами увенчан,

Он жил счастливей всех.

Однажды смерть-старуха

Пришла к нему с клюкой,

Ее ударил в ухо

Он рыцарской рукой.

Но смерть полна коварства,

Его подстерегла

И нанесла удар свой

Ножом из-за угла.

От этого удара

Кровь брызнула из жил,

И нечестивец старый

Скончался, как и жил.

Paradiso — Canto VII. Рай — Песня VII

Второе небо — Меркурий (окончание)

«Osanna, sanctus Deus sabaòth,

superillustrans claritate tua

felices ignes horum malacòth!». [3]

Così, volgendosi a la nota sua,

fu viso a me cantare essa sustanza,

sopra la qual doppio lume s'addua; [6]

ed essa e l'altre mossero a sua danza,

e quasi velocissime faville

mi si velar di sùbita distanza. [9]

«Osanna, sanctus Deus sabaòth,

Superillustrans claritate tua

Felices ignes horum malacòth!» [3]

Так видел я поющей сущность ту

И как она под свой напев поплыла,

Двойного света движа красоту. [6]

Она себя с другими в пляске слила,

И, словно стаю мчащихся огней,

Внезапное пространство их укрыло. [9]

Гимн на латыни, с введением еврейских слов: — «Славься, святой бог воинств, сверхозаряющий ясностью твоею счастливые огни этих царств!» Сущность — душа Юстиниана, запела этот гимн и слилась с другими душами в пляске двойных светов Меркурия.

Io dubitava e dicea `Dille, dille!»

fra me, `dille» dicea, `a la mia donna

che mi diseta con le dolci stille». [12]

Ma quella reverenza che s'indonna

di tutto me, pur per Be e per ice,

mi richinava come l'uom ch'assonna. [15]

Poco sofferse me cotal Beatrice

e cominciò, raggiandomi d'un riso

tal, che nel foco faria l'uom felice: [18]

Колеблясь, я: «Скажи, скажи же ей, —

Твердил себе. — Ты, жаждой опалённый,

Скажи об этом госпоже твоей!» [12]

Но даже в БЕ и в ИЧЕ приучённый

Святыню чтить, я, голову клоня,

Поник, как человек в истоме сонной. [15]