Ты снял с него томительный запрет. [96]

Дух объявляет поэту, что он был его корнем и тот, кто был ему сыном, давшим имя этому великому роду, умер сто с лишним лет назад и идет вокруг горы Чистилища по первому кругу, где искупают свой грех гордецы. Дух не дал имени роду, это сделал его сын, которым был рождён дед поэта, и Данте необходимо своими делами снять с него томительный для того запрет — сократить срок его пребывания в Чистилище.

Знаешь ли ты, дорогой мой читатель, кто был корнем рода Романовых, сам не являясь Романовым? Читатель, не знающий настоящего имени поэта, никогда не сможет этого узнать, а мы с тобой стоим вплотную к решению основного вопроса и загадки этой главы. Вопросу — ответ на который позволит пролить свет не только и не столько на путешествие Данте, не только на занятный факт его личной биографии — но и — ни много, ни мало — на всю историю Государства Российского. Да, я пишу эти строки, зная наперёд ответ на вопрос: — «Кто этот дух, корень рода поэта?» Я обращаю внимание читателя, что двигаясь по ниточке этого вопроса к разгадке, и ты — нежданно — негаданно откроешь величайшую тайну в Истории России, тайну, которая перевернёт твои представления о ней с ног на голову — а если быть точным, то наоборот — поставит тебя ногами на твёрдую почву фактов и истины. Я хочу, чтобы ты смог пройти по всей длинной логической цепи рассуждений, что привели меня к верному ответу, от начала до конца. Я буду помечать поворотные моменты рассуждений, а также приводить практически полные жизнеописания встречающихся персонажей, чтобы тебе не утруждать себя поиском фактических данных где-то ещё, а иметь всё под рукой непосредственно в тексте.

Версия №1. Очевидная. Кто этот дух, беседующий с Данте?

Из учебников истории, очевидно, что прадед поэта, умерший более ста лет назад — первый в царской династии Романовых, четырехсотлетний юбилей которой отмечался в 2013 году, давший имя династии, по слову духа — Михаил Фёдорович Романов, следовательно, говорящий с Данте дух — его прапрадед — патриарх Филарет.

Из академической статьи:

Патриарх Филарет (Феодор Никитич Захарьин-Юрьев); (1554 год—1 октября 1633 года) — церковный и политический деятель Смутного времени и последующей эпохи; третий (фактически четвёртый, считая Игнатия) Патриарх Московский и всея Руси (1619—1633 года), двоюродный брат царя Феодора Иоанновича (сына Ивана IV Грозного).

В ранние годы он не помышлял о монашестве и духовной стезе. Боярин (c 1586 года), один из первых щёголей в Москве, сын влиятельного Никиты Захарьина-Юрьева, племянник царицы Анастасии, первой жены Ивана IV Грозного, он считался возможным соперником Бориса Годунова в борьбе за власть после смерти Фёдора Иоанновича в 1598 году. В1590-е годы занимал ряд государственных и военных постов: был псковским наместником, участвовал в переговорах с послом императора Священной Римской империи германской нации Рудольфа II, служил воеводой в ряде полков.

Вместе с другими Захарьиными-Юрьевыми, подвергшимися опале при Борисе Годунове, который рассматривал их как своих соперников в притязаниях на московский престол, в 1600 году был сослан. Он сам и его жена — Ксения Ивановна Шестова были насильно пострижены в монахи под именами «Филарет» и «Марфа», что должно было лишить их прав на престол. Единственный выживший их сын — Михаил Фёдорович — впоследствии в 1613 году был избран царём.

После этого Филарет успел пережить новые взлёты и падения: освобождённый как «родственник» из Антониево-Сийского монастыря Лжедмитрием I в 1605 году и занявший важный церковный пост (митрополит Ростовский), Филарет остался в оппозиции свергнувшему Лжедмитрия царю Василию Шуйскому и с 1608 года играл роль «нареченного патриарха» в Тушинском лагере нового самозванца, Лжедмитрия II; его юрисдикция распространялась на территории, контролируемые тушинцами, при этом он представлял себя перед врагами самозванца как его «пленник» и не настаивал на своём патриаршем сане.

В 1610 году он был отбит («отполонён») у тушинцев, вскоре принял участие в свержении царя Василия Шуйского и стал активным сторонником семибоярщины. В отличие от патриарха Гермогена, он в принципе не возражал против избрания царём Владислава Сигизмундовича, но требовал, чтобы тот принял православие. Участвуя в переговорах с отцом Владислава — польским королём Сигизмундом III под Смоленском и отказавшись подписать подготовленный польской стороной окончательный вариант договора, он был арестован поляками (1611 год).

1 июня 1619 года был освобождён (в порядке обмена пленными) в соответствии с условиями Деулинского перемирия 1618 года, и торжественно встречен сыном.

Прибыл в Москву 14 июня 1619 года; 24 июня его интронизацию по чину поставления первого Московского Патриарха совершил бывший в Москве Иерусалимский Патриарх Феофан III.

Будучи родителем государя, до конца жизни официально был его соправителем. Использовал титул «Великий государь» и совершенно необычное сочетание монашеского имени «Филарет» с отчеством «Никитич»; фактически руководил московской политикой.

По воспитанию и характеру был человек светский; в собственно церковно-богословских делах разбирался слабо и по спорным вопросам (как-то, скандальное разбирательство из-за слов «и огнем» в молитве на освящение воды в Потребнике) сносился с Вселенским Патриархом и испрашивал определения о том Собора Восточных Патриархов.

Поэт встречал своего прадеда (того, кто горой Чистилища идёт по первому обводу), он был первой встреченной им в Чистилище душой:

Чистилище, песнь IV.

Чуть он умолк, вблизи промолвил кто-то:

«Пока дойдешь, не раз, да и не два,

99 Почувствуешь, что и присесть охота».

Мы, обернувшись на его слова,

Увидели левей валун огромный,

102 Который не заметили сперва

Мы подошли; за ним в тени укромной

Расположились люди; вид их был,

105 Как у людей, объятых ленью томной.

Один сидел как бы совсем без сил:

Руками он обвил свои колени

108 И голову меж ними уронил.

И я сказал при виде этой тени:

«Мой милый господин, он так ленив,

111 Как могут быть родные братья лени».

Он обернулся и, глаза скосив,

Поверх бедра взглянул на нас устало;

114 Потом сказал: «Лезь, если так ретив!»

Тут я узнал его; хотя дышала

Еще с трудом взволнованная грудь,

117 Мне это подойти не помешало.

Тогда он поднял голову чуть-чуть,

Сказав: «Ты разобрал, как мир устроен,

120 Что солнце влево может повернуть?»

Поистине улыбки был достоин