— На вид?

— На вид, — повторяет он. — Что там под всем этим глубже, я тебе сегодня не скажу и на слово не поверю. Но общего развала не вижу, и это хорошо.

Я смотрю на этот очерченный кусок борта.

Ещё утром вся моя машина была одним словом «не готова». А теперь у неё вот тут отдельная работа с границами, и её кто-то может взять и сделать. Не сегодня. Но она стала конечной.

— Складывайте, — говорит Руденко моим. — Всё снятое в одно место, зону чистую оставьте, доступ не загораживайте.

Они складывают.

Плешаков приходит, когда солнце уже стоит низко и от машин по земле тянутся длинные тени.

Он идёт от стоянок, вытирая руки тряпкой, и под левым глазом у него чёрная полоса, размазанная пальцем. Весь день на чужих моторах. Идёт он ровно, без рывков, и по лицу его не понять, много ли ему сегодня осталось.

— Освободился?

— Отпустили, — говорит он. — На час, может.

Он подходит к своему мотору на козлах и стаскивает брезент.

И дальше я смотрю, как он начинает.

Он не бросается разбирать. Он сначала расчищает место рядом, стелет что-то на землю, ставит ящик под детали. Потом берёт ветошь и керосин, начинает мыть наружное, кусок за куском, грязь сходит слоями, под ней проступает металл.

— Мыть-то зачем сейчас? — спрашивает Тимка.

— Затем, — говорит Плешаков, не оборачиваясь, — что грязь я потом внутрь занесу. И буду искать поломку, которую сам и сделал.

Он закрывает тряпками и затыкает всё, что открыто.

Потом начинает снимать наружное — то, что снаружи и до чего можно дотянуться, аккуратно, каждую вещь на своё место в ящик, и Литвинов уже стоит рядом и пишет.

Никакой торжественности.

Просто человек начал длинную работу.

И вот тут до меня доходит.

Четверо суток этот мотор был не поломкой, а ожиданием. Он лежал и ничего не значил, и никто к нему не подходил, и всё, что мы про него знали, — что он снят. А сейчас его моют и раздевают деталь за деталью, и за четверо суток к нему наконец подошли руки.

— Василий Фомич, — говорю я.

— Ну.

— Спрашивать буду не про то, что сломалось.

— Спрашивай.

— Что из моего вам уже пригодилось, а что пока висит в воздухе?

Он поворачивается и смотрит на меня, и, по-моему, ему нравится вопрос.

— Тяга и дрожь — это работа, — говорит он. — С этим я знаю, куда смотреть, когда доберусь. Масло пока висит. Оно может быть отсюда, а может быть и не отсюда, и я его не буду тянуть за уши.

— Понял.

— Дальше говорю, чтобы ты потом не переспрашивал. Разбирать буду долго, а сколько — не знаю. Что там внутри, не знаю. Целого мотора нам никто не дал, и когда дадут, я тоже не знаю.

— Понял.

— И не спрашивай меня про день. У меня дня нет.

— Не спрошу.

Он кивает и возвращается к работе.

Вот и весь мой урожай.

Я сижу и складываю его в голове.

Гильзы под полом больше нет. Кусок борта из общего слова стал очерченной работой, которую ещё никто не принял. Мотор перестал лежать и начал разбираться, а что в нём — по-прежнему никто не знает.

Три с половиной строки. За целый день.

Мало? Мало.

А трое суток до этого было ноль.

Нога начинает наливаться.

Не болью даже, а тяжестью с болью внутри, и я знаю этот звоночек и знаю, что за ним приходит. Хочется досидеть до конца, посмотреть, что Васька снимет дальше.

Не досижу.

Потому что, если я останусь и завтра нога встанет, как была, моя сегодняшняя пара секунд на пятке окажется враньём, и Лида мне никакой поездки больше не даст, и правильно сделает.

— Всё, — говорю я. — Домой везите.

Меня привозят обратно, когда небо уже без солнца, но ещё не тёмное.

Всё в обратном порядке. Опоры, нога отдельно, порог, койка, одеяло под ногу.

Сучок над койкой я нахожу глазами сразу, едва меня укладывают. Он на месте. Вижу я его хорошо.

И на этом всё.

Никаким доказательством это не является. Разглядеть в комнате сучок и вести машину ночью — вещи, лежащие в разных ящиках, и складывать их вместе я не стану, потому что складывать их вместе очень хочется.

За стеной день меняет ритм.

Целый день там шло ровное и деловое: возят, стучат, гоняют моторы. А теперь начинает собираться то самое, что я уже слышал вчера. Другие шаги, другой темп, где-то далеко построение, и голоса стали короче.

Их собирают.

Что им говорят, я не знаю и знать не должен. Куда пойдут, сколько пойдёт, кто поведёт — не моё.

Темнеет.

И когда стемнело, пошёл звук.

Тот же самый, вчерашний. Отдельные тяжёлые голоса, потом общий, потом дрожь в досках, потом уход.

Лежу и слушаю.

И ловлю себя на том, что слушаю иначе, чем вчера.

Вчера этот звук был про то, чего у меня нет. А сегодня он про время. Они ушли — значит, вернутся утром. Между этими двумя точками лежит ночь, и это ночь, за которую на тринадцатом можно что-то успеть.

До сегодняшнего дня у меня были сутки без счёта. Теперь у меня есть промежуток.

Гул уходит.

Снаружи, у крыльца, останавливаются двое, и я узнаю их по голосам, ещё не видя.

Руденко докладывает коротко, без единого лишнего слова.

Постороннее из фюзеляжа убрано. Дыра в правом борту очищена, границы поставлены, работа отдельная, пока не сделана. Мотор в разборке, что внутри, неизвестно.

Гордеев слушает.

Потом поднимается на ступеньку и останавливается в дверях, и в проёме за ним ещё видно небо, посветлее, чем в комнате.

Он смотрит на меня.

— Эти пошли, — говорит Гордеев. — К их возвращению у тринадцатого должна остаться одна беда. Мотор.

— Никуда вы сегодня не поедете, — говорит Лида от двери.

Она это говорит в спину Гордееву, который уже вышел, и мне, который ещё ничего не попросил.

— Я и не прошусь.

— Просились глазами.

Ну, тут не поспоришь.

Я лежу и разбираю услышанное на части, потому что оно сказано одной фразой, а состоит из четырёх разных вещей.

Срок мне поставлен на обшивку. Это Руденко.

Мотор к сроку никто не обещал. Это Плешаков, у него и своя очередь, и свой порядок.

Моё тело подчиняется не сроку, а Лиде.

А я командую тремя людьми, и всё.

Вот эти четыре штуки надо держать врозь всю ночь, потому что ночью, под срок, они особенно охотно слипаются в одну кашу, и человек начинает подгонять фельдшера приказом комэска, а моториста — собственным нетерпением.

— Лидия Андреевна.

— Слушаю.

— Я до утра лежу. Утром смотрите ногу.

Она чуть удивлённо поворачивается.

— Сама собиралась.

— Знаю. Я вслух сказал, чтобы себе труднее было передумать.

Она хмыкает и уходит с лампой, и в комнате остаётся лишь темнота.

Через какое-то время в дверях появляется Федя.

— Звал, командир?

— Звал. Слушай задачу и передай Аркадию и Тимке. Работаете там, где поставит Семён Иваныч, и там, где поставит Васька. Своего не придумываете.

— Понял.

— Дальше. Всё, что снимают, держите раздельно и с записью. Откуда снято, в каком виде отдано. Аркадий это умеет, ты ему не мешай.

— Понял.

— И последнее. Никого не подгонять. Ни словом, ни видом. У них своя голова.

Федя стоит, соображая, и я вижу, что он ждёт ещё чего-то.

— А ты сам? — говорит он.

— А я лежу.

— Это тоже приказ?

— Это тоже приказ.

Он уходит.

И начинается ночь.

Ночь я меряю двумя вещами.

Тем, чего нет, и тем, что приносит Федя.

Того, чего нет, много. Нет гула ушедшей группы, и от этого поле звучит пусто и просторно, и в этой пустоте слышно каждую мелочь: где-то стукнули железом, где-то прошли, где-то дальняя машина завелась и заглохла.

А приносит Федя мало и коротко.

Заходит он и говорит, что работают у правого борта, что Семён Иваныч смотрел опору и соседнее вокруг и велел продолжать в тех же границах.