Футболка доходила мне до середины бёдер. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Пышная, растрёпанная, в его одежде. И улыбнулась.

В душе я мылась долго. Горячая вода стекала по груди, по животу, по ногам. Я трогала свою кожу и вспоминала его руки. Там, где он сжимал мои бёдра, остались лёгкие синяки — желтоватые, почти незаметные. Я провела по ним пальцами и не почувствовала боли. Только тепло.

Когда я вышла, в квартире пахло кофе и тостами. Виталий стоял у плиты в одних спортивках, переворачивал что-то на сковороде. Я села за стол у окна и смотрела на него.

— Ты умеешь готовить? — спросила я.

— Яичницу. И тосты. И всё, — ответил он, не оборачиваясь. — Но тебе понравится.

— Уверен?

— Приказывать тебе в постели — моё дело. А на кухне командую я.

— Ты всегда командуешь?

— Всегда. Привыкай.

Я засмеялась. Он поставил передо мной тарелку. Яичница. Два тоста. Ломтик сыра. Просто. Но от этого его руками — невероятно вкусно.

Мы ели молча. Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что слова были не нужны. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. И этого хватало.

Потом он убрал тарелки, сел напротив и взял меня за руку.

— Лиза, — сказал он серьёзно. — Я не умею быть мягким. Не умею говорить красивые слова. Не умею делать сюрпризы. Я умею работать. Командовать. Брать. Всё остальное — чужое для меня.

— Я знаю, — ответила я.

— Но я буду стараться, — сказал он. — Ради тебя.

Я сжала его пальцы.

— Не надо стараться. Просто будь собой. Мне не нужны цветы и признания. Мне нужен ты. Твой голос. Твои приказы. Твоя жёсткость. И иногда — твоя тишина.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал. Так просто. Так неожиданно.

— Тогда договорились, — сказал он.

— Договорились.

Мы сидели так долго. Солнце поднималось выше, светило в окно. За окном просыпался город. Где-то лаяла собака, ехали машины, кто-то звонил в дверь к соседям. А мы сидели и молчали. И это было лучше любого разговора.

— Ты переезжаешь ко мне, — сказал он вдруг.

— Что?

— Ты слышала. Твоя общага — не место для моей женщины. У тебя там соседки, тонкие стены, общий душ. Я не хочу, чтобы ты мылась там. Я хочу, чтобы ты мылась здесь. В моём душе. В моей футболке. Спала в моей постели.

— А если я громко стону? — спросила я с улыбкой.

— Соседка сверху глуховата. А мне нравится, когда ты стонешь.

Я засмеялась. А потом заплакала. Просто слёзы потекли сами. Не от боли. Не от обиды. От того, что я не верила в такое счастье. Что оно пришло ко мне. Пышной, застенчивой, краснеющей Лизе.

— Ты чего? — он растерялся. Впервые я видела его растерянным.

— Я счастлива, — выдохнула я. — Просто счастлива.

Он обошёл стол, присел на корточки рядом со мной и обнял. Крепко. Молча.

— Дурында, — сказал он мне в макушку. — Плакать от счастья — это тоже разрешается.

— Ты разрешаешь?

— В этот раз — да.

Я уткнулась носом в его плечо и выдохнула.

***

Весь день мы провели дома. Никуда не выходили. Смотрели фильм, который я выбирала, а он ворчал, что это «сопли». Я смеялась. Потом он готовил обед — макароны с сыром. Просто. Но я ела и нахваливала. Потом мы снова лежали в постели. Без близости. Просто лежали. Я читала книгу на телефоне, он листал новости. Нога касалась его ноги. Иногда он гладил меня по голове, не отрываясь от экрана. Иногда я целовала его в плечо.

Вечером он сказал:

— Завтра подам рапорт, что ты переведена под моё прямое подчинение. Никаких сплетен. Всё официально.

— А если она будет против?

— Она не будет. Она боится меня больше, чем я её. И вообще, у неё муж и трое детей, ей не до нас.

Я не стала спорить. Потому что знала: Громов всегда добивается своего.

***

Перед сном я стояла у окна, смотрела на ночной город и думала. О том, как три недели назад я боялась его. О том, как краснела от его взгляда. О том, как он сказал «ты — моя головная боль». А теперь я — его женщина. Его Лиза. Та, кого он любит. Та, кто живёт в его квартире, носит его футболку и ест его яичницу.

Он подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок мне на плечо.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, как это странно, — сказала я. — Быть счастливой.

— Привыкай, — ответил он. — У нас вся жизнь впереди.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

У нас вся жизнь.

Эпилог. Два года спустя

Я сижу на кухне и смотрю, как он кормит нашего кота.

Серый полосатый хулиган по кличке Шприц трётся о ноги Виталия, а Виталий — серьёзный, властный Виталий — наклоняется и чешет его за ухом. И улыбается. Той самой редкой улыбкой, которую два года назад я видела, может быть, три раза за всё время. А теперь — каждое утро.

Кот — подарок от тёти Зины. «Чтоб не скучали», — сказала она и сунула в руки мяукающий свёрток. А потом подмигнула и добавила: «Я ж сразу поняла, что вы двое — друг для друга. Потому и ушла на пенсию спокойно. Знала, что ты, Лиза, его в узде держать будешь».

— Тётя Зина тогда, перед пенсией, застала меня в туалете, — вспоминаю я вслух. — Я плакала после первой нашей ночи. Думала, что сошла с ума. А она сказала: «Ты думаешь, я не видела? Будь осторожна, милая. И если решила быть с ним — будь сильной. Потому что таких мужчин просто так не удержишь».

Виталий поднимает бровь.

— Она тебе это сказала?

— Ага. И подарила Шприца. Сказала: «Нашла в процедурной, грелся на коробках из-под шприцев. Назови Шприцем». Кот и правда любит играть с пустыми шприцами без игл — вся больница знает.

Шприц оказался ещё тем характером: кусается, спит на моей подушке и обожает, когда Виталий говорит с ним низким голосом. Кот мурлычет.

За два года многое изменилось.

Я больше не младшая медсестра на испытательном сроке. Сдала экзамены, получила сертификат, теперь работаю медсестрой в том же отделении, но уже полноправно. Тётя Зина ушла на пенсию, и я заняла её пост. Теперь это я учу новеньких, как правильно заполнять карты и не бояться Громова.

Мама звонит каждое воскресенье. Первые полгода она всё спрашивала, не обижает ли он меня. «Только в постели, мам», — отвечала я. Она смеялась, качала головой и говорила: «Ну смотри, дочка. Но если что — твоя пышная попа всегда найдёт другого». Потом она приехала знакомиться. Виталий надел пиджак (впервые за пять лет, как он признался), накормил её своим фирменным борщом (я даже не знала, что он умеет варить борщ). Мама уехала довольная и сказала мне по секрету: «Страшноват, но рукастый. Хороший».

Виталий всё так же старший медбрат. Но теперь мы не прячемся. Алина Викторовна — та самая, с которой я ревновала — оказалась нормальной женщиной. Она сразу поняла, что между нами, и даже помогла нам. Когда мы подали рапорт о «прямом подчинении», она вызвала Виталия в кабинет и сказала: «Громов, вы идиот. Вы что, хотите, чтобы вас уволили? Переведите её в другую смену, и вопрос закроется». Он послушался.

Рапорт отклонили через три месяца — официально, потому что «прямое подчинение отсутствует». Неофициально — всем плевать.

Мы иногда пьём с ней кофе в ординаторской и сплетничаем про врачей. Она говорит: «Лиза, ты единственная, кто смог приручить этого мужчину». Я не говорю ей, что никакого «приручения» не было. Мы просто подошли друг другу. Его жёсткость — к моей мягкости. Его приказы — к моему желанию подчиняться.

На работе он такой же. Холодный. Требовательный. «Никонова, живо!» — и я бегу. Никто не знает, что ночью я зову его Виталиком и он варит мне какао, когда мне грустно.

А грустно мне бывает редко.

Потому что мы живём вместе. В этой самой квартире, где когда-то он приказал мне раздеться. Теперь здесь мои книги на полках, мои плюшевые подушки на диване и мои духи в ванной. Он ворчит, что я занимаю всё пространство. Я ворчу, что он не умеет вешать полотенце ровно.