Выше мы писали о сотруднике охранной агентуры Петербургского охранного отделения М. Я. Яковлеве, сообщавшем эсерам — то ли по материальным, то ли по идейным соображениям — важную информацию. Член ПСР Н. Я. Патсюк по поручению боевых структур столичной эсеровской организации в ноябре 1906 г. узнавал у Яковлева сведения о выездах Столыпина, чинах охранки, плане внутреннего расположения и входах в дом, где располагалось охранное отделение. Все эти данные были нужны для ЦБО

и ЛБО¹⁴⁹⁸. Согласно Калашникову, с Яковлевым встречались также Трауберг, Фельдман и сам мемуарист. И именно тогда у Карла впервые зародилась мысль взорвать «проклятое осиное гнездо» — Петербургское охранное отделение¹⁴⁹⁹, которую, как мы увидим, он позднее попытался реализовать.

Некоторые из встреч Патсюка и Яковлева происходили в комнате, занимаемой Рогозинниковой. Она также лично принимала участие в разговорах Патсюка и Яковлева об охранном отделении, платила Яковлеву деньги и один раз присутствовала на их свидании в другой квартире¹⁵⁰⁰.

В начале декабря Патсюк был по каким-то причинам исключен из эсеровской партии и вошел в отдельную — непартийную — «группу террористов-экспроприаторов», совершившую несколько ограблений частных лиц для добывания денег для революции. 29 декабря 1906 г. Патсюка и Яковлева арестовали. В те же дни полиция задержала и большинство членов вышеупомянутой группы¹⁵⁰¹.

Сначала Яковлев, а потом и Патсюк рассказали следствию многое из того, что знали. В новогоднюю ночь с 31 декабря 1906 г. на 1 января 1907 г. в комнату Рогозинниковой явилась полиция. При обыске у нее нашли различные эсеровские издания и переписку. Она была арестована и отправлена в ДПЗ¹⁵⁰².

Три раза — 10 февраля¹⁵⁰³,21¹⁵⁰⁴ и 30¹⁵⁰⁵ мая 1907 г. — Рогозинникову вызывали для допроса. Она отказалась давать какие-либо показания. Патсюк опознал ее 27 января по фотографии¹⁵⁰⁶, а с Яковлевым 20 марта ей устроили очную ставку. Бывший охранник подтвердил, что перед ним «та самая барышня», о которой он говорил в своих объяснениях¹⁵⁰⁷.

Впоследствии Рогозинникова рассказывала Зубелевич, что вид Яковлева произвел на нее сильное впечатление. Он был чрезвычайно тощ, еле держался на ногах, весь почернел, дрожал и смотрел на допрашивающего чиновника пугливым, умоляющим взглядом — «совсем как прибитая собака».

Рогозинникова вернулась с очной ставки в удрученном состоянии. Она была уверена, что охранника подвергали если не физическим, то еще худшим — моральным — пыткам. Ей казалось, что он долго не протянет. Разумеется, у нее не имелось никакой злобы против него¹⁵⁰⁸.

В сентябре 1907 г. в обвинительном акте по делу схваченных в конце предыдущего и начале нынешнего года боевиков Рогозинникову обвиняли в принадлежности к эсеровской боевой дружине Петербургского района столицы и к «группе террористов-экспроприаторов». По совокупности обвинений ей грозила многолетняя каторга¹⁵⁰⁹. Вряд ли можно признать такие формулировки справедливыми. Если с эсерами-боевиками Рогозинникова действительно — хотя и косвенно — сотрудничала, то к полубандитской экспроприаторской структуре она уж точно не имела никакого отношения.

Семь с лишним месяцев, с 1 января по И августа 1907 г., провела Рогозинникова в ДПЗ. Вначале она сидела в общей камере, а через некоторое время ее перевели в одиночку. Сигов в своих записках сообщает, что Рогозинникову в тюрьме

истязали, требуя откровенных показаний, и, в частности, «таскали за волосы вниз и вверх по лестнице»¹⁵¹⁰. Здесь мемуарист, весьма точный в описании событий в родном Красноуфимске, пишет явно с чьих-то чужих слов, передавая нелепые и недостоверные сплетни. Ничего подобного в ДПЗ быть не могло: по свидетельству Тумповской и Эскиной, сидевших одновременно с Рогозинниковой в соседних камерах, тамошний режим совсем не отличался жесткостью.

Заключенные нередко гуляли во дворе тюрьмы, причем на прогулках могли безо всяких ограничений разговаривать друг с другом. Узницы перестукивались между собой и были даже в состоянии слышать голоса из сопредельной камеры, если подходили к окну. Вовсю работал т.н. «телефон», когда при помощи веревки, соединявшей окна камер, передавались целые послания. О надзирательницах никто из мемуаристок не сообщает ничего плохого¹⁵¹¹.

К тому же, согласно воспоминаниям Эскиной, гуманным человеком был помощник начальника тюрьмы — некий Александр Титович (фамилию она не приводит). Он хорошо относился к политическим арестантам и охотно шел им навстречу в мелочах, позволяя, в частности, посетителям и узникам обмениваться записками¹⁵¹².

Примерно полгода пребывания в ДПЗ Рогозинникова была веселой и беззаботной. В одиночной камере ее бодрость и жизнерадостность увеличились еще больше.

Кто-то спросил: «Толя, что с тобой? Ты какая-то особенная стала». Она ответила: «Я небо увидала». Впоследствии она объясняла Зубелевич: «Действительно, точно широкое небо открылось мне, и я там увидала столько света, что глазам просто больно! Мне так хотелось этим светом поделиться с другими! Мне сразу всё стало ясно, понятно. И легко стало, легко...»¹⁵¹³

На ежедневных прогулках Рогозинникова, радуясь свежему воздуху и солнечному свету, смеялась, баловалась, играла с другими арестантками. Почти со всеми была на «ты». По словам Тумповской, общаться с ней поверхностно, «слегка» было почти

невозможно — «невольно говорилось по душам, по всей правде, и она всегда внимательно и любовно вбирала в себя жизнь чужой души».

Вечерами Рогозинникова устраивала концерты по заявкам — пела каждому его любимые песни. Заказы шли и от администрации тюрьмы — из окон надзирателей часто раздавался бас, просивший: «Товарищ Толя! „Ночи безумные!“». Все просьбы обязательно выполнялись¹⁵¹⁴.

У Тумповской иногда бывали приступы тоски и отчаяния, длившиеся по несколько дней. Рогозинникова переслала ей по «телефону» небольшую записку. В ней содержались всего несколько фраз, но они были «такие нежные, детские, милые», «с ног до головы окутывали лаской», что «после них было так весело и спокойно засыпать». В другой раз — при участии Рогозинниковой — Тумповской через «телефон» передали цветы.

Тумповской начинало казаться, что камера Рогозинниковой, «как море — водой, как воздух — солнцем, переполнена теплом, лаской, радостью, тоской, болью, — всеми переливами живой человеческой души». Когда узнице было особенно тяжело и ни с кем не хотелось говорить, она прижималась головой к стене ее камеры, и ей «чудилось, что оттуда вливается в душу волна тепла и ласки»¹⁵¹⁵.

Где-то в середине лета 1907 г. настроение Рогозинниковой изменилось. Она перестала смеяться, редко выходила на прогулку и неохотно пела по вечерам. Со временем совсем прекратила пение, попросив не обращаться к ней с подобными просьбами, ибо отказывать ей тяжело, а петь — больно.

Тумповская и большинство других арестанток полагали, что причина этой перемены в приближающемся суде с неизбежным приговором к долгой каторге. Рогозинникова не видела для себя такого будущего, и когда об этом как-то раз зашел разговор, убежденно сказала: «Нет, я на каторгу не пойду!» Она не допускала для себя и тени сомнения, что должна быть и будет свободна.

Однако дело было не только в мечте о свободе и, следовательно, о побеге. У Рогозинниковой зародилась еще одна цель, постепенно захватившая ее целиком, без остатка. О ней знала лишь Эскина, с которой она была полностью откровенна.

Это — неукротимое стремление к свободной и радостной смерти¹⁵¹⁶. И путь к этому — «алая гвоздика», т.е. террор¹⁵¹⁷.

Каким образом веселая и страстно любящая жизнь девушка могла прийти к такой самоубийственной мысли? Зубелевич, хорошо знавшая Рогозинникову, предлагает свое видение событий. Сам факт тюремного заключения, даже при мягком режиме ДПЗ, испытанный и прочувствованный ею воочию, внес дисгармонию в ее мироощущение, стал темным призраком, мучительным кошмаром¹⁵¹⁸. Немного перефразируя поэтическую метафору Клапиной, можно сказать, что Рогозинникова, видевшая в мире и людях лишь светлое начало, добро и ласку, впервые по-настоящему увидела «обнаженную в своей жестокости жизнь»¹⁵¹⁹.