надо было покупать все оставшиеся продукты — чай, сахар и т.д.1281Началось хроническое недоедание, арестанты часто сидели без чая, сахара, к вечеру не хватало казенного черного хлеба. 29 декабря 1906 г. Созонов писал своей матери: «...Население нашей тюрьмы в 2 раза превышает норму, поэтому воздуху не хватает, особенно вечером и ночью, когда мы замкнуты в четырех стенах». Однако всё же и тогда режим еще оставался сносным: заключенные не голодали, и их условия жизни не были особенно тяжелы1282.
Происходящее в Акатуе вызывало всё большее недовольство властей: как местных — администрации Забайкальской области, так и центральных — Главного тюремного управления министерства юстиции1283. В сентябре 1906 г. исполнять обязанности начальника Нерчинской каторги стал Ю. И. Метус, в феврале 1907 г. утвержденный в должности самим императором1284. Забайкальский губернатор М. И. Эбелов в начале 1907 г. поручил ему «ввести строгий порядок во всех каторжных тюрьмах, в особенности, где содержатся политические». Метус, полагавший, что на каторге «процветает режим клуба и возмутительное издевательство над законом», ретиво принялся за наведение дисциплины1285.
Если подходить к делу сугубо формально — исходя из «Устава о содержании под стражей», — то все поблажки и послабления, разрешавшиеся для заключенных в Акатуе в 1906 г., действительно «не могут и не должны быть терпимы» (слова Щегловитова из его выступления во II Думе 7 мая 1907 г.)1286. Тем более что из Акатуя произошло столько побегов. И, разумеется, ни одно, даже самое демократическое государство не могло допускать в местах заключения тех вольностей, которые существовали в Акатуе в указанный период. Но тут стоит сделать две существенные оговорки.
Во-первых, излишне либеральные нормы Акатуйской тюрьмы к концу 1906 г. уже были отменены и побеги прекратились.
Во-вторых, нарушая существующие правила, каторжане, среди которых было много политических арестантов, обеспечивали себе достойное человеческое существование. И установленные ими — при попустительстве тюремного начальства — гуманные порядки хоть и расходились с правовыми актами о каторге, могли всё же иметь нравственное оправдание.
Эбелов, Метус и их подчиненный Бородулин считали по-другому. Начальник каторги обрушил на И. А. Зубковского — с октября 1906 г. руководившего Акатуем — целый поток циркуляров и телеграмм с требованием закрывать камеры, заковать заключенных-мужчин в кандалы, а женщин отправить в специально для них предназначенную Мальцевскую тюрьму.
Зубковский, с момента своего назначения во многом ужесточивший режим Акатуя, под разными предлогами отказывался исполнять распоряжения Метуса. Тот становился всё настойчивее. Чтобы снять напряжение, Зубковский договорился с коллективом тюрьмы о переводе женщин из Акатуя. Однако и тут он пошел на компромисс с арестантами — две больные каторжанки: знаменитая эсерка-террористка М. А. Спиридонова (будущий лидер левых эсеров) и М. М. Школьник (тоже член ПСР, участница террористических актов)1287 — оставались в Акатуе1288. У обеих имелись серьезные заболевания легких, и ехать зимой в другую тюрьму действительно было опасно для их жизни1289.
Прибывшая в Акатуй врачебная комиссия во главе с помощником начальника каторги подтвердила болезненное состояние Спиридоновой и Школьник и признала их переезд невозможным. 12 февраля 1907 г. все женщины, кроме них, были отправлены в Мальцевскую тюрьму. Но Метусу, приведенному в бешенство фактическим саботажем его приказов со стороны Зубковского, этого показалось мало1290. В тот же день он направил в Акатуй Бородулина с предписанием выполнить все его распоряжения
«с железной твердостью», «невзирая ни на какие препятствия»1291. На время его пребывания в тюрьме Зубковский временно отстранялся от ее руководства.
После этого Бородулин пробыл в Акатуе еще пять дней. Новоявленный начальник постоянно «играл браунингом» и сыпал угрозами: «Моя специальность — наводить лоск по тюрьмам. <...> Я знаю, что меня могут убить, но я не боюсь и пройду по вашим трупам». Об итогах его пребывания Созонов 19 февраля 1907 г. писал матери: «Нас заковали, переодели в арестантское платье, заперли по камерам, пуская на прогулку часа на 2-3 в день»1295.
Бородулин уехал. Зубковский, вернувшись к исполнению своих обязанностей, оставил в силе введенные им правила. 26 февраля Бородулин вновь приехал в Акатуй — на сей раз вместе с Метусом и, разумеется, солдатами. А уже на следующий день разгорелась новая история. Заключенные, не согласные с новым режимом, отказались выходить на прогулку. Тогда их на пять минут вывели гулять под конвоем, причем в отношении некоторых
использовалась хитрость — намекалось, что их камеры нужно обыскать.
Созонов, проходя мимо Бородулина, сказал: «Хоть бы вы были настолько храбры, чтобы вывести нас открыто, а то обманом». На обратном пути, когда Созонов достал из кармана носовой платок, Бородулин выхватил браунинг и направил его на арестанта. Тот так описывал свои впечатления: «Мне было очень противно, не страшно, при виде этого обнаглевшего мерзавца, и я удостоил его замечанием: „Этим меня вы не испугаете — и храбры же вы с револьвером в руках“».
* * *
2 марта 1907 г. Бородулин забрал Созонова и 14 наиболее непокорных акатуйцев на исправление в свою вотчину — Алгачи1297.
По приказу начальника тюрьмы их стригли и переодевали насильно. Бородулин всё время кричал, что при малейшем сопротивлении от них «костей не останется», приказывал бить непокорных прикладами в голову. Двоих — эсеров А. Штильмана и М. К. Рыбникова — действительно избили (первого особенно сильно).
После этого всех привезенных посадили в одну камеру. К ним обращались на «ты», принуждали снимать шапку при появлении начальства, вскакивать по команде «смирно» и строиться на поверку. Эти процедуры также были в рамках закона, но заключенные находили их унизительными. Они каждый день ждали появления Бородулина и готовились к самому худшему.
Созонов в ночь с 3 на 4 марта предпринял попытку самоубийства, выпив морфий. Он полагал, что его смерть спасет товарищей от избиения и возможной порки. Однако имевшаяся у него доза оказалась слишком мала, и убийца Плеве всего лишь проснулся с сильной головной болью и рвотой.
Наконец 5 марта начальник Алгачей явился. Случайно встретив в коридоре Рыбникова, он за неснятую шапку тут же отправил его в карцер. Предполагая, что Рыбникова в карцере могут избить или еще как-нибудь унизить, вся камера позвала к себе Бородулина. Войдя в сопровождении солдат, он скомандовал встать и снять шапки. Арестанты отказались это сделать. Они заявили, что так же виновны, как и Рыбников, и потребовали: «Верните нам его или возьмите всех нас в карцер». Начальник приказал им молчать и объявил: «Возьму, кого захочу», указав солдатам на сидящих с краю.
Все акатуйцы немедленно бросились к ним, образовав единую цепь. Солдаты начали бить их прикладами, а Бородулин велел принести розги. Узники закричали: «Убей нас, палач, расстреляй, но ты не посмеешь оскорбить нас» (в разных документах эта фраза приводится по-разному, но смысл всегда один и тот же). Солдаты снова кинулись на заключенных и, помимо прикладов, били их кулаками и топтали ногами.
У бундовца (впоследствии меньшевика) И. Я. Кунина было залито кровью лицо, у эсера И. С. Ошко — прикладами повреждена голова (содрана кожа на затылке). Самые серьезные травмы оказались у С. И. Винокурова (его партийная принадлежность нам неизвестна): он получил сильные удары в грудь, после чего у него начались мучительные боли в боку, кровохарканье и судороги на нервной почве. Раны Ошко и Кунина зажили через несколько недель, а Винокуров страдал от последствий избиения длительное время.
Затем начальник забрал в карцер Латина, которого по дороге несколько раз ударили прикладами, а потом заковали в ручные кандалы. Рыбников в карцере был закован не только в ручные, но и в ножные кандалы. Бородулин также распорядился отнять у всех мятежных арестантов постель, лишить их чая, сахара, горячей пищи и прогулок. В камеру на целый день ставилась «параша». Применить порку он не решился.
