Подобная юношеская склонность к радикальным воззрениям сочеталась, однако, в нем со склонностью к беспощадному самоанализу. Вроде бы убедив себя, что «убийство допустимо, когда оно служит благу всего народа», он то и дело переживал моменты «отвращения к убийству, какой бы цели оно ни служило; но прогонял это чувство, напоминая себе, что еще недостаточно проникся революционной идеей самопожертвования». Значит, уговаривал он себя, «надо изо всех сил постараться подавить в себе жажду жизни»⁶⁸⁰.

Характерно, что, столкнувшись с террористической практикой максималистов, не стеснявшихся частных экспроприаций и посторонних жертв во время покушений, Калашников занимает по отношению к ней резко негативную позицию. Мы уже писали об этом в связи со взрывом дачи Столыпина, но еще ранее у него состоялся идейный спор с товарищем по иркутской группе ПСР Климом Зубовым (псевдоним), решившим не вступать в ЛБО и уйти в БОМ. В ответ на превознесение Зубовым экспроприаторских методов отъема денег у буржуазии Калашников говорит о максималистах: «...Они превратятся в обычных грабителей. <...> Максималисты не партия, а революционное отребье. Стремясь к немедленному революционному успеху, мы теряем

чувство пропорции; мы теряем из виду наше революционное наследие, социальную психологию, моральные законы и легко переступаем границы дозволенного. Как можно верить в успех революционного движения, если в сердце нет ничего, кроме ненависти и отчаяния?»⁶⁸¹

Зубов бросает ему в ответ: «Хочешь сохранить идейную чистоту! Эх, ты всего лишь профессор, хорошо болтающий о революции, но боящийся пролить каплю крови! Думаешь, революция снизойдет с неба как благословение? Нет, мы должны работать на нее, по горло в крови, если требуется!»

Не ускользает от внимания Калашникова и опасность чудовищной гордыни, которая подстерегает революционера-боевика (он оговаривается при этом, что имеет в виду только себя и близких к нему людей из числа сибиряков — Фельдмана, Карташёву, Зубова): «Членами нашей маленькой группы жизнь воспринималась как явление преходящее. Мы не задумывались о том, что обречены на краткий срок земного существования. Мы просто хотели как можно скорее достичь великой славы, ожидавшей нас вслед за героической смертью, и винили в том, что она откладывается, всякого, кто верил в Думу. Мы, революционеры, и только мы одни, знали путь, по которому должна идти Россия, и этот путь не предполагал никакого союза между царем и народом. Такой строй мысли воспитал в нас чувство превосходства над всеми, кто не был революционером».

Калашников продолжает: «Мир делился на два лагеря — мы и они. „Они“ — это та мелкая, пусть и привлекательная публика, которая занята пошлыми заботами повседневной жизни и движима мотивами личного удовольствия. „Мы“ же добровольно приносим себя в жертву. Я сочувствовал несчастным прохожим, лица которых выдавали мелочность их душевных забот. Я сочувствовал <...> всякому, кто не мог понять, что судьба грядущих поколений зависит от решимости и клятвенной верности горстки людей, мыслящих подобно мне»⁶⁸².

Наконец Калашникову приходит вызов в Петербург. В столице он первое время живет совершенно свободно — на деньги, выделяемые ПСР. Периодически его опять одолевают сомнения в своем выборе. Выйдя как-то на улицу, понимает, что у него ни к кому нет ненависти, и ловит себя на желании быть не революционным

конспиратором, а простым человеком. Решает, что, пока есть возможность, он будет посещать библиотеки, лекции, музеи, картинные галереи: жизнь революционера коротка, и надо успеть прожить ее сполна, чтобы легко принять смерть⁶⁸³.

Потом было никак не формализованное вступление в формирующийся ЛБО и уже описанное участие в деле Мина. А затем (видимо, в октябре) происходит знакомство с Траубергом, пришедшим к нему на квартиру с двумя девушками — «адъютантами в юбках», по выражению Калашникова: Шенберг и Резовской⁶⁸⁴. Со второй из них у него завязываются романтические отношения⁶⁸⁵.

Эмма-Мильда Яновна Резовская, родившаяся 22 сентября 1888 г. крестьянка Серенской волости Фридрихштадтского уезда Курляндской губернии⁶⁸⁶, приехавшая вслед за Траубергом в Петербург для участия в терроре, отличалась чрезвычайной привлекательностью. Эсер П. Д. Климушкин (впоследствии видный деятель антибольшевистского Комитета членов Учредительного собрания в Самаре в 1918 г.), встречавший ее в 1908 г. уже в заключении, при перевозке из одной петербургской тюрьмы в другую, вспоминал: «Она была необычайно красива. Большие голубые глаза, мягкие, пышные волосы, нежное правильной формы лицо. <...> Глядя на это наивное, детски открытое лицо, как-то не верилось, чтобы такое невинное существо могло быть опасной революционеркой, способной совершить какое-либо преступление против существующего государственного порядка»⁶⁸⁷.

Немудрено, что Калашников увлекся Резовской. Но, в отличие от всех прочих пар, сложившихся среди членов ЛБО (Трауберг — Шенберг, Фельдман — Карташёва и др.), их роман остался идеальным, между ними не было физической близости. Были только поцелуи, «такие, какими обмениваются брат с сестрой». Причину этого ярко изобразил сам Калашников: «Наши мысли о будущем были целиком связаны с жертвой и смертью. Мы были среди избранных погибнуть за идеалы социальной справедливости

и не могли омрачить наш конечный триумф даже мыслями о грехе. Вспоминая сейчас нашу яркую любовь, я думаю, что мы были тогда на грани некоего священного безумия. Мы были захвачены странным психозом — продуктом той эпохи и честно верили, что ничто не имеет значения, кроме дела, которому мы себя посвятили. Любовь к Эмме была утешением, но было бы святотатством обладать ею. Знание, что она последует за мною к смерти, не покидало моего сознания и изгоняло обычный страх. Она, несомненно, чувствовала то же. И, конечно, мы были счастливы»⁶⁸⁸.

Говоря об их последующих встречах во время пребывания в отряде, Калашников добавляет: «Наши отношения были такими же нежными, не потревоженными ни единым намеком на страсть или разлад, только горестным осознанием, что мне в моем положении явно доведется умереть первым. Мы утешались уверенностью в том, что ни один из нас не переживет другого надолго. Жених и невеста, которых смерть повенчает на эшафоте!»⁶⁸⁹

Вообще, по словам Калашникова, для членов ЛБО «идея смерти была настолько привычной, что она возникала в самых обычных разговорах: мы просто принимали как данность, что наше дело — убивать служителей царя, а их дело — вешать нас. Мы до такой степени были спокойны, что нам в голову не приходило психологически подготовиться к тому, что придется оставить этот чарующий мир живых»⁶⁹⁰.

Постоянное соприкосновение с людьми, способными на беззаветную преданность делу, развило в Калашникове экстатическое состояние, но время от времени у него поднималось сомнение: а нужно ли, чтобы погибли его товарищи по отряду? Он готов был смириться со своей смертью, гибелью Карла, старых друзей — сибиряков Фельдмана и Измайлова. Но юные девушки (Резовская, Карташёва, Шенберг, Стуре) и такие таланты, как Л. С. Синегуб и С. И. Файнберг, — как примириться с тем, что они умрут во цвете лет?⁶⁹¹

И еще один момент, говорящий о постоянно рефлексирующей и внутренне раздвоенной личности Калашникова наиболее отчетливо. Его в отряде считали героем из-за участия в подготовке убийства Мина. Вначале Калашников протестовал против этого, но тогда его стали хвалить еще и за скромность. О дальнейшем он написал так: «...В прискорбно короткий срок я перестал протестовать; затем стал принимать лестные речи как должное, не испытывая стыда, что я греюсь в лучах тихого самопожертвования погибшей женщины (Коноплянниковой. — Г. К.). Как это могло произойти? Из-за тщеславия, и потому, что она была мертва, а я жив. Но по ночам, оставаясь наедине со своими думами, я был честен с собой и глубоко страдал от своего позерства»⁶⁹².