Николай Сергеевич Калашников родился 4 мая 1884 г. в селе Лугавском Шушенской волости Минусинского округа Енисейской губернии641. По социальному происхождению — мещанин
города Мариинска Томской губернии. Отец Калашникова умер, когда он был малолетним, и мать — Параскева (Прасковья) Николаевна — вторично вышла замуж за некоего крестьянина Стрелина. Вместе с сыном она переехала к мужу в село Никольское (ныне — Никольск) Ачинского округа Енисейской губернии642. Было это между 1890 и 1894 гг.643
Калашников окончил одноклассное приходское училище, располагавшееся в селе Курагино Минусинского уезда Енисейской губернии644. Серьезное влияние оказала на него мать — женщина глубоко верующая. Она дала ему религиозное воспитание645. Калашников вспоминал: «Религиозность во мне, как глубоко нравственная сила, привита с детства матерью, а позднее чтением Евангелия»646. И впоследствии, сделавшись революционером, он, в отличие от большинства своих товарищей, не стал атеистом и тайком носил на груди подаренный матерью крестик647.
Еще одна черта была характерна для Калашникова: он был большим патриотом своей малой родины — Сибири, — не противопоставляя ее, разумеется, остальной России. Знавший его долгое время инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев писал: «Для Калашникова Сибирь была его домом, его семейной организацией, его домашним очагом, в котором не смолкая звучит песнь домашнего уюта, песнь сверчка, воспетого Диккенсом».
По своему характеру Калашников — типичный сибиряк, в том смысле, как понималось это в начале XX века. Тот же Васильев свидетельствует: «Тогда сибиряк был духовно независим, был проникнут пионерской смелостью и разведческим инстинктом <...> Духовный и активно прагматический дух сибиряка отражал в себе размах огромной страны...»648
В Калашникове сочетались такие свойства, как прагматизм, строгость, непреклонность, принципиальность — с одной стороны, и мягкость, теплота, гостеприимство, желание помочь своим ближним — с другой649.
Согласно полицейским документам 1910-1911 гг. (в том числе и показаниям самого Калашникова), он в возрасте неполных 18 лет в 1902 г. женился на крестьянке села Никольского Е. Е. Миловановой, от которой у него в том же году родился сын Александр. Прожив вместе около двух лет, супруги расстались, и ребенок остался с матерью. Позже Милованова с сыном переехала в Томск. В Никольском Калашников занимался торговлей мануфактурными товарами, а по отъезде из села в конце 1903 или начале 1904 г. начал вести кочевую жизнь. Жил в Томске, Иркутске, работал на приисках в разных местах Сибири. В 1904-1905 гг. служил в знаменитом Ленском золотопромышленном товариществе. Потом вновь перебрался в Иркутск650.
Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске — рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР651.
Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом — в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде
вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)652.
Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым — их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»653.
С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным654.
«Я, как только что оперившийся галчонок, — вспоминает Калашников, — вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»655
Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом656. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов — учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров657.
Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение658.
Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».
Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", — сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша
надежда — только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»659.
Калашников склонялся к принятию террористической тактики660. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»661.
