– «Нил Армстронг» – название подходит как нельзя лучше, – мечтательно улыбнулся Ноор. – Один маленький шаг… и мы в другой звездной системе. Предлагаю для краткости называть его просто «Нил».

– Так-то лучше, – осклабился в ответ Уоррен. – Учитывая, через что нам с ним предстоит пройти, я предпочел бы перейти со своим кораблем на «ты».

– Да, Уоррен, тебе выпала честь быть первым. – Предвкушая триумф экспедиции, Ноор широко развел руки. – И учти, мне ой как нелегко уступать кому-то эту роль! Ты проведешь «Нила» через кротовую нору и станешь первым человеком, увидевшим другую звездную систему.

– Ну, это если червоточина и правда работает и у нас все получится, – с напускным равнодушием отозвался Уоррен. Ему не хотелось выдавать своего волнения. – Сперва придется повозиться со сбором данных и запуском пробных зондов.

Он мельком взглянул на три беспилотных аппарата, закрепленных в специальных рамах и ждущих своего часа. Первому предстояло проверить, возможно ли вообще путешествие сквозь кротовую нору и обратно. Затем наступит очередь второго, на борту которого будут находиться лабораторные крысы: половина из них в полном сознании, а половина – под снотворным. Если и этот этап пройдет успешно, то настанет черед трех макак-резусов, спящих сейчас в гибернационных камерах. А когда приматы живыми и здоровыми преодолеют кротовую нору, тогда-то и придет час человека, и первым подопытным станет Уоррен.

– С кораблем, босс, я справлюсь, можете не переживать. Неизвестно вот только, что выкинет кротовая нора.

– Уверен, у нас все получится, – твердо заявил Ноор. – В противном случае я не стал бы тратить на эту миссию столько времени и денег. Зонд МКА прошел через червоточину и остался невредимым – именно поэтому мы и получили от него сигнал через четыре световых года.

Уоррен облокотился на корпус экспедиционного корабля – настоящего чуда инженерной мысли, о котором мог лишь мечтать любой бесстрашный первооткрыватель.

– Да, но уже через неделю сигнал вновь прервался.

Ноор нетерпеливо прищелкнул языком.

– Мало ли: вышел из строя аккумулятор или зонд получил механические повреждения.

– Или же он пострадал во время межпространственного перехода, – возразил Уоррен, однако сразу попытался прикрыться шуткой: – А может, его инопланетяне уничтожили.

Бизнесмен лишь фыркнул в ответ.

– Я не очень-то верю в подобные теории. Собственно, как и ты.

– Да, вы правы, босс. – Уоррен вернулся к «Кларку», там он чувствовал себя увереннее. – Но для начала мне не терпится исследовать пространство вокруг червоточины. Судя по данным от старых зондов, там ничего аномального, обычные астероиды, однако нам не помешает составить подробную карту.

Ноор заметил у него в глазах задорные искорки.

– Капитан Аркуриан опасается, как бы ты не подлетел слишком близко к горизонту событий.

– «Слишком близко» – это насколько? В любом случае рано или поздно мне придется его пересечь. Буду как тот парень, который первым спрыгнул в бочке с Ниагарского водопада.

– К твоему сведению, первой была женщина – Энни Эдсон Тейлор. В тысяча девятьсот первом году. Да и «Нил Армстронг» будет понадежнее бочки. И все-таки я бы предпочел видеть в тебе настоящего первопроходца, а не безрассудного сорвиголову.

– Ну, боюсь, одно без другого невозможно, – ухмыльнулся Уоррен.

Ноор, по всей видимости, остался доволен его ответом.

– Скоро у тебя будет шанс это доказать. Уже совсем скоро.

Бенедикт Ноор шутливо называл гибернационный отсек «Леты» своей мини-гостиницей, хотя Кэмми не очень-то понимала, в чем юмор. Семнадцать продолговатых герметичных капсул – по одной на каждого члена экипажа – были расставлены в шахматном порядке. В отсеке всегда поддерживалась прохладная температура, и в зловещем полумраке Кэмми с трудом удавалось отогнать навязчивую мысль, что криокамеры с замороженными людьми внутри до ужаса напоминают гробы. А если не считать мерного гула систем жизнеобеспечения и легкого свиста воздуха в вентиляционных каналах, тишина здесь стояла прямо как в морге.

За время полета Кэмми трижды погружалась в гибернацию – три года безмятежного сна в тщательно загерметизированной камере, наполненной хладагентом. Она до сих пор живо помнила последние ощущения, которые испытываешь перед анабиозом: направленная в лицо холодная струя обогащенного кислорода, легкий укол и вслед за ним растекающиеся по венам питательные вещества и снотворное.

В первый раз Кэмми довольно сильно волновалась. Ученые «НООР» разработали собственную технологию гибернации, которая применялась для отправки сотрудников на геологические базы в поясе астероидов. Собственно, это, среди прочих достижений, и позволяло компании оставаться на голову выше своих конкурентов. Кэмми перечитала огромное количество научных трудов, в том числе за авторством Кэма Стелланда, выполнявшего в экспедиции роль судового врача, однако, когда над ней захлопнулась крышка криокамеры, с трудом подавила приступ клаустрофобии и смертельного ужаса. Она почувствовала, как в кожу вонзаются иголки и по венам ползет холодная жидкость. Судорожно вдохнув поступающий через маску кислород и стараясь не подавать виду, что ее обуял иррациональный страх, Кэмми подняла глаза к небольшому смотровому окошку, через которое за ней внимательно наблюдал доктор Тендари. На его губах играла какая-то странная улыбка, а выражение лица было непривычно властным. В тот раз он остался с ней до конца. Снотворное, подобно яду, разливалось по венам, подбираясь к сердцу и мозгу, а затем она провалилась в полнейшее небытие. Ни снов, ни кошмаров – ничего.

Когда Кэмми очнулась, ее тошнило, мучила ломота во всем теле, а сознание путалось – типичные симптомы выхода из гибернации. Однако все довольно скоро прошло благодаря кофе, настоящей еде и нормальному сну. Теперь перспектива погружения в искусственный анабиоз ее больше не пугала. Это лишь средство, притом единственное, побыстрее добраться до далекой кротовой норы, а все остальное не имело для Кэмми ни малейшего значения.

Как-то во время краткого перерыва между пробуждением одной группы и погружением в сон другой Тендари сделал неожиданное признание:

– Мы с женой расстались несколько лет назад. Думаю, ты и сама догадалась, что у нас с Миной договорной брак: никаких чувств друг к другу мы не испытывали, и секса у нас практически не было.

Кэмми в недоумении подумала, зачем ей эта информация, и не нашла ничего лучше, чем сказать в ответ:

– Я оставила для вас кое-какие заметки – мои соображения относительно радиуса Шварцшильда. Совсем скоро нам предстоит вплотную заняться теорией кротовых нор.

– Да, конечно, – нам с тобой.

Впрочем, за все пять лет, что длился полет, они с доктором Тендари практически не пересекались, и теперь Кэмми с нетерпением ждала его пробуждения, чтобы наконец заняться настоящим делом. В назначенный день она не утерпела и первой пришла в гибернационный отсек. Доктор Стелланд как раз проверял показания датчиков на десяти работающих криокамерах. На случай осложнений он захватил с собой раствор электролитов и противорвотное средство. Оставшиеся семь камер пустовали. Ноор вполне мог сэкономить, ведь больше десяти капсул за раз не требовалось, однако он настоял на том, чтобы у каждого члена экипажа была «личная колыбель».

Кэмми шла между рядами криокамер, на которых красовался логотип компании «НООР», мимо светящихся мониторов и гудящих генераторов. На крышках значилось имя каждого астронавта, хотя через смотровое окошко без труда можно было разглядеть лицо.

В качестве упражнения Кэмми самостоятельно пыталась вспомнить, кого как зовут. Последний раз они собирались все вместе на тренировочной базе, но в следующие полгода ей предстоит познакомиться с ними гораздо ближе, ведь они будут работать бок о бок, и Кэмми твердо поставила перед собой цель всех выучить. Вот, например, Питер Хамада – личный помощник Ноора; дальше психолог Элай Хэнкинс; Амиби – еще один врач; инженеры Чао и Уоллер-Онн; механики Крондайк, Энсари и Гомез; второй пилот Интекка; и наконец Ска – специалист по техническому обеспечению и хроникер экспедиции.