В 1942-1943 годах была решена и невероятно трудная задача обеспечения природным газом оборонных заводов Поволжья. За счёт эвакуации предприятий из западных районов страны мы быстро создали промышленный центр Безымянка вблизи Куйбышева, где сосредоточились наши авиационные заводы. Для обеспечения их топливом в самые короткие сроки проложили газопровод от Бугурусланских месторождений до Безымянки, в район, дававший огромное количество военной техники, в том числе и знаменитые штурмовики «Илы», окрещённые немцами «Чёрной смертью».
В конце 1942 года впервые за войну большая группа нефтяников была награждена орденами и медалями. Я очень дорожу тем, что именно в это суровое время и я получил свою высокую награду — орден Ленина.
Исход великой Сталинградской битвы, победоносной для нас, поставил точку и в грозной эпопее битвы за нефть. Открылся свободный путь по Волге для бакинской нефти.
Благодаря героическому труду и подвигу народа уже в 1942 году был не только восстановлен, но даже превзойдён довоенный уровень производства вооружений. Именно это, в основе своей, и предопределило во многом исход войны.
Мне, как непосредственному участнику боевых действий на Северном Кавказе, хочется рассказать о наших лётчицах из отряда Марины Расковой, которые базировались в г. Грозном, куда я перебрался из Краснодарского края после уничтожения нами нефтяных промыслов. Был август 1942 года. В то время немецкие войска вплотную подошли к Грозненским промыслам и даже захватили Малгобекский промысел. Но, как я уже отмечал, благодаря переброске на Северный Кавказ двух дивизий из Сибири удалось остановить наступление немцев, а затем отбросить их на север. Штаб неприятельских войск оказался в Моздоке, оттуда шла команда немцам о наступлениях на г. Грозный и грозненские нефтяные промыслы.
Хочу отметить огромную роль авиационного отряда М. Расковой, который многократно срывал атаки немцев на Грозный. Этот отряд состоял из двадцати девушек в возрасте 18-23 лет. Обычно вечером, когда стемнеет, девушки клали в каждый самолётик «У-2» три-четыре бомбочки по 50 килограммов и бреющим полётом шли на Моздок, бомбили штаб немецких войск, их части, тем самым срывая атаки немцев. Не раз такие бомбёжки проходили в ночное время, а утром, немного поспав, девушки нередко пели песни и танцевали с бойцами. Как-то днём я побеседовал с двумя лётчицами и задал им вопрос: «А не боитесь ли вы, что во время бреющего полёта вас могут подбить немецкие стрелки?». Девушки ответили, что этого не может быть, так как они летят, когда уже темно и на очень низкой высоте. И действительно, за два месяца моего пребывания в Грозном из двадцати девушек погибла лишь одна, причём не от пули немцев. Идя бреющим полётом на очень низкой высоте, она врезалась в электрический столб. Такова деятельность отряда Расковой на Северном Кавказе, а таких отрядов на фронте было немало, и нам, мужчинам, нужно хорошо помнить героический подвиг Марины Расковой — организатора этих отрядов, внёсших большой вклад в победу над фашизмом.
Подводя итоги деятельности наших женщин в период войны, хочу ещё раз сказать, что без них мы не победили бы фашизм. Но и в мирное время, в послевоенный период, героизм наших женщин активно проявился на восстановлении разрушенного хозяйства страны.
Работая многие годы в Госплане СССР, я всегда внимательно относился к их деятельности, а их в этом органе трудилось почти полторы тысячи, или почти половина общего коллектива Госплана СССР. Этот коллектив женщин был трудолюбивым и дисциплинированным. И нередко, когда срочно требовалось подготовить какой-либо документ, я поручал это нашим женщинам. Глубоко уважая их, я знал, что они не подведут меня. Не помню ни одного праздничного дня 8 Марта, чтобы я не поздравил их, даже когда необходимо было быть на совещании в правительстве или на заседании политбюро. Вместо меня на этих заседаниях присутствовали мои первые заместители. Правда, в эти дни и женщины меня приветствовали, в связи с моим днём рождения. Так уж совпадало.
Моё назначение на пост наркома нефтяной промышленности в 1944 году предварительно со мною никак не обсуждалось. И только через три месяца после того, как меня назначили на этот пост, Сталин вызвал меня для беседы о состоянии дел в нефтяной отрасли.
В Кремле, в приёмной Сталина я появился точно в назначенное мне время. Заведующий сталинским секретариатом А.А. Поскрёбышев попросил лишь немного подождать, сказав, что Сталин сейчас занят в своём кабинете поиском какой-то нужной книги. Больше он ничего не сказал, сосредоточенно копаясь в своей папке. Все знали, что Поскрёбышев говорит ровно столько, сколько нужно для ответа. Он молча дважды поднимался с места, заглядывал в кабинет и возвращаясь кратко сообщал: «Нужно подождать». Наконец, в третий раз, сказал:
— Товарищ Сталин, видимо, нашёл нужную книгу и читает, стоя на стремянке. Вы войдёте, ну, кашлянёте, чтобы услышал.
Я тихо вошёл в кабинет, уставленный книжными полками. (Сталин много читал, известно, что он прочитывал в день сотни страниц, даже на работе пользовался всей литературой, которая его интересовала. Стенка эта была вся забита книгами по истории, экономике, философии. Сейчас её нет — всё выбросили).
Вошёл — и остановился, смотрю, стоит Сталин, Верховный главнокомандующий, правда спиной ко мне. Ну, подожду, кашлянуть я всегда успею. Я смотрел, как он выглядит. А выглядел он так: одет в серый френч и мягкие сапожки, очень скромно для первого человека в государстве. (Впрочем, когда он умер и была создана комиссия для похорон, у него всего-то оказалось два жёлтых костюма, серый френч и форма генералиссимуса, естественно, нижнее белье; плоская металлическая кровать; комната 12-15 квадратных метров.)
Представьте себе, я стою и рассматриваю его, а он, как стоял на стремянке спиной ко мне, так и стоит, что-то читает. И вижу на сапоге ... дырку, — меня это сразило. Вот чуть повернулся боком — и на втором сапоге дырка. «Как же так, — думаю, — Первый секретарь, Верховный главнокомандующий принимает в дырявых сапогах даже вызванных к нему людей. Понятно, страна находится в тяжком положении, у всех нехватки и в одежде, и в обуви. Но не до такой степени... И, в конце концов-то, дырки на сапогах можно было и залатать. Я всё-таки решился и кашлянул в кулак. Сталин неторопливо оглянулся и поставил книгу на место.
— A-а, Байбако, молодой человек! — медленно потянул он (назвал меня «Байбако» он как-то дружески, с каким-то душевным расположением). И повторил чуть-чуть официальнее:
— Садитесь, товарищ Байбаков, пожалуйста, вон там.
Он спустился со стремянки, пожал мне руку и, раскуривая трубку, начал ходить по кабинету.
— Товарищ Байбаков, мы назначили Вас наркомом нефтяной промышленности.
И хотя это сообщение не очень меня удивило, так как я уже фактически управлял отраслью в качестве главы, но эти слова означали для меня окончательное утверждение в новой должности. Мне было известно, что прежний нарком Седин сильно проштрафился, к тому же он не знал толком промыслового дела. Да и Багиров — секретарь ЦК партии Азербайджана — подал в Москву «сигнал»: Седин, приехав в Баку решать нефтяные вопросы, сильно напился в ресторане, выводили его оттуда пьяным. Маленков вроде за него заступался, но безрезультатно.
Значит, назначая меня, полагаются на мой опыт и моё знание дела? Но ведь могли бы перед тем как назначать, спросить и меня самого? Смогу ли и хочу ли руководить наркоматом? В свои 33 года.
Я набрался решительности и спросил:
— Товарищ Сталин, но ведь перед этим никто даже не поинтересовался, смогу ли я справиться?
Сталин искоса с какой-то своей затаённой улыбкой взглянул на меня, затянулся трубкой, откашлялся и негромко сказал:
— Товарищ Байбаков, мы хорошо знаем свои кадры, знаем, кого и куда назначать. Вы коммунист и должны помнить об этом...
Разговор зашёл о проблемах нефтяной индустрии.
— Вы знаете, что нефть — это душа военной техники?
— Товарищ Сталин, — подтверждая, ответил я, — это не только душа военной техники, но и всей экономики.
