Тропа виляла в зарослях репейника, с красно-глинистых заиндевелых откосов срывались камни.

Бежали долго, бежали меж низкорослых корявых сосенок, в сумраке кизиловой рощицы, бежали всё быстрее, не в силах остановиться, и будто бы глубже, дальше проваливалось, заманивая их, море. Царапали, хлестали ветки, жалили шипы усыпанных золотистыми цветами кустов; промокли ноги, вымокла, хоть отжимай, одежда – на листьях, лепестках сверкали крупные капли. – Остановись, сумасшедший! – кричала Нелли, но они, неудержимо ускоряясь, летели вниз; сбегали стремглав с вершины, а азарта, возбуждения достало бы на эпохальное восхождение.

Пересекли у Гаспры влажное асфальтовое шоссе.

Неслись к засиневшему морю, неслись по кривобокой бетонной лестнице к полыханию тропической чащи, которую протыкали обугленные фитили кипарисов; над Сосниным и Нелли сомкнулся напоследок тенистый парк, под подошвами зашуршала холодная запотелая галька, они, вконец обессилев, на бегу сбрасывали мокрые, измазанные глиной одежды, и уже пощипывала ссадины, царапины морская соль, и вот они растянулись, блаженствуя, на ультрафиолетовом припёке, вдыхая йодистое амбре водорослей, чьи лохмотья ласково трепали волны, шлёпая затем причальную стенку.

Вот и надвинулся тот причал.

Соснина извёл палубный перепляс – вверх-вниз, вверх-вниз, поташнивало; даже головы не поднял, когда катер огибал скалу с игрушечной семейной реликвией. Ступил, наконец, на асфальтовую твердь, огляделся. Та же стекляшка столовой самообслуживания с длинной очередью, мороженщица за обшарпанным ящиком на колёсиках; распустила зелёные сопли акация. И заведённо накатывал прибой – шлёп, ш-ш-ш-ш, шлёп, ш-ш-ш-ш.

Обрывок афиши… Ого! Под управлением Готберга! – Герка совмещал полезное с приятным, концертировал на курорте. И перелистывала, наверное, ноты Вика.

А десять лет тому приехали с Нелли, оттягивая развод; Нелли надеялась избавиться в Крыму от астмы.

Шлёп, ш-ш-ш…да, тогда они сбежали с Ай-Петри на этот пляжик.

– Он дивно фотографировал! – повторила Анна Витольдовна, – починил в Ялте аппарат и снимал. Самозабвенно снимал на каждом шагу. Здесь и мои фото есть… я их вдвоём старалась запечатлеть.

Соснин бегло посмотрел.

И стал раскладывать по скатерти, кадр к кадру, дюжину крымских фото; снова и снова перекладывал, словно карты.

Подступило…прилив горечи?

В тщетных потугах облегчить душу Соснин вызывал из небытия анемичного старика с розовым пробором меж жидкими волосами, однако в щадящей бездумности не заводил с ним душеспасительные беседы, лишь примерял к себе его жизнь – не всю жизнь, конечно, солнечную её полосу, да и примерял-то с деланной шаловливостью, будто натягивал перед зеркалом, понарошку готовясь к школьному спектаклю, облезлый парик. Стоило ли удивляться, что в эти игриво-вкрадчивые минуты столь странного и отстранённого искупления вины, дядя с подозрительной угодливостью смахивал на Соснина, как одна капля воды на другую.

– Не отпирайтесь, феноменальное сходство, глаза точь-в‑точь как у Ильи Марковича, болотно-дымчатого оттенка… не смущайтесь, голубчик, я обомлела, едва дверь открыла, хотя мы давно не виделись, и на кладбище было не до разглядываний.

Оживал щемяще-знакомый щеголеватый господин в бледной тройке из чесучи, который куда больше нравился Соснину, расставшись с цилиндром, серьёзной миной. На согнутую в локте руку его грациозно опиралась Софья Николаевна – высокая, в длинном, по щиколотки, платье с оборками; у неё обозначились ямочки на щеках. Парочка прогуливалась по набережной – тиснения выгорелой сепии хранили обломок мола с задранными носами лодок, чугунной фонарной тумбой. Соснин попутно ошаривал закоулки чеховско-бунинского мирка, который ютился меж лепными пансионатиками, клумбами, в кадр назойливо забредала постная дамочка со шпицем на поводке; чур меня, чур, – отмахивался Соснин и шёл след в след за собою-другим, крался за премилой романтической парочкой, словно филер, внедрённый в чужое время. Илья Маркович шаркал подошвами мягких туфель, Софья Николаевна по балетному разводила белые лодочки, ставила ступню сперва на носок, затем на пятку. И лицо её было близко-близко, дыхание вздымало грудь, русые длинные волосы локонами касались дядиного подбородка, когда она наклонялась к его плечу. И карие глаза сияли в тени широкополой, из рисовой соломки, шляпы; Соснин различал каждую фиалку в букетике, приколотом к тулье.

– По контракту мы приехали ранней весной, бултыхнулись в жидкую палитру импрессионистов! – восторгалась Анна Витольдовна, – а Илья Маркович приплыл из Италии к следующей волне цветений-благоуханий, олеандры в тёмных аллеях доводили до головокружения. И Соснин кивал, заново смаковал пьянившие, как мускатель, весенние краски – розоватые, всех оттенков, дымы миндаля клубились у мшистого сизого подножья яйлы; иудины деревья занимались лиловым пламенем.

Однако реальностью оставались лишь сепиевые фото на плотном картоне с печатью отменной резкости, отлично промытые: елозила по известковой стене пятипалая тень каштанового листа… – гроза отбушевала, ушла в море, притворно искря и ухая у свинцового горизонта нерастраченной пиротехникой.

– Помнишь, Соничка, тот потоп? Пора на репетицию, а темень кромешная, как ночью, и льёт, льёт! Соничка не отзывалась.

В увитую бледным ползучим цветением балюстраду, за которой они пережидали ливень, вонзились с жарким блеском лучи, вспыхнули на каштане свечи – точечным каскадом падали с листа на лист капли, подражая фонтану слёз. Соснин замешкался с подробностями, тем временем дядя с Софьей Николаевной встали с плетёных кресел, шагнули в солнечный кадр, и Соснина вслед за ними всосала ветреная голубизна – вздувались полы платьев, забавно отворачивались поля шляп, и дамы панически, обеими руками их придавливали к причёскам, и роились лепестки-мотыльки глицинии, вздрагивали резные листочки узловатого, словно Лаокоон, платана-исполина.

Софья Николаевна переодевалась и подобно заднику в фотоателье менялся фон. Прислушиваясь к разноязыкому гомону припортовых лоточников, которые услужливо выстроились вдоль живой изгороди цветущей акации, любуясь пёстрой пляской заморских фелюг, шхун, выпили у расторопного турка с жаровней по чашечке мокко, сваренного в калёном чёрном песке; присели в тени полосатого зонта за столиком с сельтерской и бисквитами. Под водительством тучного усача в светлой поддёвке за рогатым рулевым колесом отплыли в Алупку на широкой бокастой лодке, накрытой полотняным тентом, – покачиваясь, покидали слепящую, брызжущую красками бухту, за кормой, за мельтешением чаек выгибался склон с белой часовенкой, обелисками кладбищенских кипарисов… дуга черепичных крыш, навесов, мачт, кудреватых крон растягивалась в береговую линию, из-за врезавшейся мысом в море, наливавшейся ультрамарином передней кулисы гор, которую припудривали там и сям облачка, выплывал на глянцевую гладь туманно-голубой Аю-Даг.

Алупкинская пристань, опять лоточники.

В Алупке направились к мемориальному Хаосу, постояли в лиственной темени у струящегося блеска средь замшелых камней. Затем медленно поднимались по улочке-лестнице меж глухими стенами слепившихся саклей; отблески неба в зашлифованных подошвами каменных – веером на поворотах – ступенях; бахрома шелковиц над плоскими крышами; стайка смуглых босоногих детей. Круглолицая девочка с шапкою смоляных волос внезапно обернулась, вперилась сливовидными глазами – Соснин обмер, не смея отвести взгляд. И опять отстал, зазевавшись, опять пустился вдогонку: наняв ландо, они покатили в горы и пару раз, рука об руку, позировали таким образом, чтобы не дай бог не заслонить низвергавшийся чуть правее дядиного плеча водопад. Солнце сияло, поток сверкал.