— И все-таки, я не могу себе объяснить тот факт, что ваше агентство, которое работает исключительно с самыми известными в мире персонами, вдруг решило иметь дело с таким автором, как мой супруг, который, при всем его таланте, не мог и мечтать оказаться в их компании.

— Я очень рад, что у вас столь высокое мнение о нас, — любезно ответил Вав. — Я надеюсь, что в ваших словах не прячется подозрение в проведении агентством политики дискриминации некоторых наших авторов. Действительно, у Асена Войнова не было тех возможностей, которыми обладает значительная часть наших писателей. Но у него было другое преимущество: он — представитель почти не известной страны, о которой, если и говорят, то непременно негативные вещи. Иными словами, рассуждая логически, можно предположить, что у вас есть литература, но ее никто не читал, и мир вообще не интересуется ею. Ваша единственная экзотика — ваше коммунистическое прошлое, но и оно уже здорово поистрепалось, потому что принадлежит не только вам. А между тем на планете произошло много нового. Взять хотя бы терроризм. Или глобальное потепление. История идет вперед и никогда не останавливается. Единственный способ противостоять этому — попытаться не остаться за ее бортом. Но все имеет собственную цену. И именно на этом основана наша надежда, что такой автор, как ваш супруг, мог бы стать следующим большим открытием мировой литературы, уже давно перенасыщенной, надо прямо сказать, талантами и славой своих знаменитых творцов. Потому что, чего греха таить, пусть даже речь и идет о литературе, мы давно уже живем в потребительском обществе. Слишком большое разнообразие и высокое качество тоже приедаются. А скука, как вы можете себе представить, не является гарантией успеха. В случае с Асеном Войновым мне хотелось опробовать несколько иную формулу: появившийся неизвестно откуда писатель, у которого не так уж много тем для творчества, но достаточно смелости, чтобы продолжать пытаться сказать что-то, что он считает важным. Звучит абсурдно, правда? Но только на первый взгляд. Мы же с вами принадлежим к сонму непосвященных, и сколь бы мы ни пытались утверждать обратное, нам этот вид страдания незнаком. Я ни в коем случае не хочу сказать, что Асен Войнов был посредственностью, но попытайтесь только на секунду представить, что значит быть обреченным до конца жизни нести бремя посредственности. Разве это легко? Нет. Это тяжкий выбор. Возможно, даже самый тяжкий. И мы должны относиться к нему с уважением. Быть талантливым и созидать легко. Это каждый может. А вот другое — это для избранных.

— Вы хотите сказать, что собирались сделать Асена мировой известностью, несмотря на его бездарность?

— Ничего подобного, — засмеялся Вав. — Во всяком случае, не такими словами. Я — торговец, мадам Войнова, я умею продавать, а не давать оценки. И уверяю вас, я бы смог продать вашего мужа довольно дорого. Без преувеличения, я могу гарантировать, что через десяток лет ваша страна могла бы иметь собственного нобелевского лауреата, первого, если не ошибаюсь. Нет, не смотрите на меня так, я — не сумасшедший. Просто очень хорошо разбираюсь в тонкостях своего бизнеса. И в каждом своем действии руководствуюсь двумя золотыми правилами. Во-первых, лошади для конных состязаний не рождаются, их специально готовят. И во-вторых. Для того, чтобы прибыльный бизнес мог подольше оставаться таким, поддерживая свой статус-кво, иногда он должен разрушать его, чтобы позволить ему восстанавливаться естественным путем. Рынок — это самый естественный регулятор в мире. Но и он, как и природа, требует, чтобы о нем заботились, дабы уберечь его от пагубного воздействия людей.

— Вы только забываете об одном, — прервала его Ванда, — Асен Войнов мертв.

— Это для нас не проблема. Конечно, нобелевская отпадает, но трагическая смерть тоже хорошо продается. К тому же я уже занялся поисками его преемника. Болгарского Гертельсмана, как вы остроумно выразились. Мой план достаточно солидный, чтобы ему могли помешать какие-то обстоятельства, пусть даже и столь жестокие. Надеюсь, вы не станете страдать, что вам не повезло стать вдовой нобелевского лауреата. Но даже если и будете, то что я могу поделать. Поверьте, компенсация, которую я вам только что предложил, отнюдь не маленькая. Разумеется, это мое решение было продиктовано уважением к вашему покойному супругу и вашему горю. Мне бы не хотелось, чтобы мою финансовую помощь вы воспринимали как нечто само собой разумеющееся.

— Я не собираюсь вас шантажировать.

В этот миг дверь приемной снова распахнулась, но на этот раз в комнату вошла не секретарша, а Настасья Вокс.

Увидев Ванду, она застыла, как истукан, не зная, что ей делать: идти дальше или, наоборот, развернуться и выйти из комнаты.

— Одна из наших лучших агентов, мисс Настасья Вокс, — представил ее Роберт Вав.

— Мы уже встречались, — ответила Ванда.

Настасья Вокс по-прежнему не двигалась с места, но с каждой минутой все больше походила на кошку, готовящуюся к прыжку.

— Значит, ты знакома с госпожой Войновой, Настасья? Как мило!

— Она никакая не госпожа Войнова, — прошипела Вокс. — Она из полиции.

— И я счастлива вас видеть, — заверила ее Ванда.

— Как так… — не понял Вав.

— А вот так, — голос Настасьи Вокс угрожающе набирал силу. — Она расследовала похищение Гертельсмана в Болгарии. Даже попыталась меня задержать в аэропорту.

— И теперь жалею, что не сделала этого, — сказала Ванда. — Но никогда не поздно. Единственное утешение для вас — это то, что свой срок вы будете отбывать в швейцарской тюрьме, а не в болгарской. А это немало, уж поверьте мне.

— Охрана! Охрана!

Вав не успел выкрикнуть в третий раз, как двое крепких мужчин в одинаковых костюмах ворвались в приемную, словно два мощных ротвейлера.

— Помогите даме найти выход, — приказала Настасья.

Охранники подхватили Ванду под руки и почти вынесли ее из комнаты. Потом вошли вместе с ней в узкую кабину лифта.

— Спокойно, ребята. Предупреждаю — я из полиции, — успела сообщить им Ванда, пока дверь еще не закрылась. Но они вообще не обратили на ее слова никакого внимания.

Пока они вели ее под руки по вестибюлю, она поймала холодный, оценивающий взгляд консьержки.

Мужчины-ротвейлеры вывели Ванду на тротуар и только тогда выпустили из рук. Один из них насмешливо произнес:

— Приятного вам дня, госпожа полицейский!

А второй лишь неловко усмехнулся.

Ванда пошла вперед и перед тем, как свернуть в боковую улочку, обернулась. Как будто что-то ее подтолкнуло это сделать.

У входа в агентство стоял человек, который то ли собирался войти внутрь, то ли только что вышел. Он даже не посмотрел в ее сторону.

Ванда видела его впервые.

И все-таки могла поклясться, что это был Эдуардо Гертельсман.

23

Самая короткая ночь

после самого долгого

дня — дома.

В какой-то момент Ванда отказалась записывать вещи, которые все реже и реже приходили ей в голову. Именно так она их называла — «вещи». Уже не сохраняла их в телефоне, относясь к ним, как к досадной головной боли. Когда они у нее в голове возникали, она терпеливо ждала, чтобы они забылись. И не принимала никаких мер. Просто делала вид, что их не замечает. От красивых фраз не было абсолютно никакой пользы. Они ничего не означали, а когда Ванда ощущала, что они снова уходят туда, откуда пришли, ее сердце переполнялось смутной, безотчетной тревогой, подобно той, которую испытывает человек, заметивший на дороге маленькое животное, сбитое машиной: он отводит глаза и в ту же секунду забывает о нем.

Ее путешествие в Цюрих скрыть не удалось. В результате, когда на следующий день она появилась на работе, ей тут же было сказано, что она отстранена от расследования по делу Гертельсмана-Войнова и ее ожидает дисциплинарное взыскание. Крыстанов пытался ей помочь, но ничего не смог добиться.

Утро Ванда провела за своим столом, описывая все, что произошло. Хотя предыдущий день казался ей не просто далеким, а нереальным.