Но Ванда быстро отмахнулась от этих мыслей. Она не могла позволить подобной ерунде испортить ей настроение. Во всяком случае, не сейчас, когда будущее стало гораздо ближе и как-то само собой начало упорядочиваться.

И в этот миг она вспомнила о матери. Красивый новый мир вдруг вспыхнул, потом сжался и сполз вниз со стены ее фантазий, словно выцветшие старые фотообои после протечки.

Ванда бросила все, что делала, — а по сути, она ничего не делала, — и пулей вылетела из комнаты. Спустя мгновение она уже мчалась в больницу. В подобной спешке не было необходимости, но это была реакция на ощущение возникшей паники. Ванда попыталась убедить себя, что она ничего не забыла, просто ей пришлось немного отложить поход в больницу из-за служебных обязанностей. Но у нее не получилось.

«Раз я себя не могу убедить, — подумала она, — то убедить ее у меня нет никаких шансов».

В больнице она снова столкнулась с доктором Милановым. Он был в таком же кислом настроении, как и всегда, может быть, ненамного бодрее своих пациентов.

«Словно какой-то Харон», — подумала Ванда, тут же испугавшись этого сравнения, которое столь услужливо подсунуло ей встревоженное подсознание.

Именно сегодня она как-то всерьез засомневалась, что этот доктор может кого-то вылечить. Интересно, на кого он работает? На какую-то фармацевтическую компанию? На медицинскую страховую кассу? На пользу своему карману?

Ванда вдруг вспомнила, что с самого первого дня, когда ее мать попала в больницу, она никому не предлагала денег — ни лечащему врачу, ни сестрам, ни даже санитаркам. Просто у нее вылетело это из головы.

— Сегодня вы не сможете увидеть свою мать, — встретил ее доктор с нескрываемой досадой. — Во-первых, вы являетесь в неурочное время. Все же, здесь государственная больница, а не какое-то частное заведение. Вы не можете приходить на свидание с больным, когда вам заблагорассудится. Существует порядок, определенные часы посещений. Вон, на двери, можете с ним ознакомиться. А во-вторых, ваша мать сегодня не в состоянии принимать посетителей.

— Почему? Что случилось?

— Вчера после вашего посещения она была сильно расстроена. Даже напугала нас.

— Как же так? Она вам что-нибудь сказала?

— Нет. Она по-прежнему не говорит, но все жизненные показатели резко ухудшились. Пришлось принимать срочные меры. Я не знаю, почему так получилось, что могло произойти, но лучше, если несколько дней вы не будете с ней видеться. Информацию сможете получать по телефону.

Ванда чувствовала себя раздавленной. Она попыталась вспомнить, что же такого она говорила вчера матери, потому что в последние два дня все ее эмоции и слова соотносились с теми людьми, с которыми она непрерывно сталкивалась. Конечно, ее матери от этой отвратительной каши вряд ли стало бы лучше. И как бы продолжая свои мысли при встрече с доктором, а также нисколько не сомневаясь, что именно так это и происходит, она вдруг решилась:

— Я могу заплатить, если в этом проблема.

— Что? Вы это о чем?

Всклокоченные волосы и небритый подбородок доктора ощетинились, придав ему одновременно комичный и угрожающий вид.

— Нет, ничего. Забудьте, о чем я только что сказала.

— Убирайтесь отсюда! — Он пошел на нее в ярости, словно петух, и у Ванды не было иного выхода, кроме как отступить к двери. — И не смейте больше сюда приходить! Во всяком случае, когда я дежурю!

Молнией мелькнула мысль показать ему удостоверение, но Ванда тут же от нее отказалась.

«Может быть, не надо было так в открытую, — подумала она уже в машине, где курила вторую сигарету подряд после того, как бесславно покинула стены больницы. Наверное, и сейчас делают, как и раньше — в конверте, в газете, в пакете с соком и конфетами… Иначе доктора обижаются. Ведь столько лет учились, всякие там специализации прошли, еще что-то… А потом вдруг раз! — и грязные левы прямо в руку, словно в овощном магазине!»

Она вернулась в управление, где и провела остаток дня перед компьютером, пытаясь собрать как можно больше информации о Роберте Ваве и его агентстве. Сведений было немного, агентство даже не имело собственной страницы в интернете. В какой-то момент Ванда позвонила профессору Черногорову, но он никогда не слышал о таком агентстве. Ванда решила набрать издательницу Гертельсмана, но та не взяла трубку.

Ванда еще некоторое время продолжила рыться в случайных сайтах и даже в полицейских базах данных, к которым у нее был доступ, размышляя над тем, что она узнала о «бизнесе» с нобелевским лауреатом. Крыстанов больше не появился и не позвонил, а именно он был ей сейчас нужен. Но она не посмела звонить ему.

«Постнобелевский синдром», сказал Черногоров. Высоко взлетают, а потом всю жизнь предпринимают отчаянные усилия, чтобы задержаться на высоте. Даже когда уже силы и талант исчерпаны, и они не могут. Даже когда этого уже не хотят, когда литература, сделавшая их классиками, уничтожает их, растаптывает, превращая в мраморные бюсты, чтобы они больше не путались под ногами и не заслоняли дорогу другим.

Да, конечно, они зарабатывают на этом, на собственной трагедии. Но ведь и другие на них зарабатывают. Причем, не в духовном смысле, читая их книги, а в материальном.

Ванда почувствовала, как сжалось ее сердце от боли за Гертельсмана.

Даже если он живой и здоровый, как сказал Бегемот, судьба его заслуживает сожаления. Судьба Войнова в некотором смысле выглядела достойнее. Да, жил непризнанным, но, по крайней мере, сохранил собственную свободу.

Ванда вздрогнула. «Да что это я раскисла. Это непрофессионально».

Но именно как профессионал инспектор Беловская отлично знала, как можно распознать грязный бизнес. А точно такой и выглядела в ее глазах история с нобелевским лауреатом.

Каждый имеет право прочитать закон и его толкования. А потом применять его в соответствии со своей ролью и правами. Не бог весть какая сложная наука. Если было бы так уж сложно, то за эту область отвечали бы, например, ядерные физики, а не полиция. Но что делать в том случае, когда преступление больше относится к области морали, чем закона? И возможно ли, чтобы мораль когда-нибудь стала высшей формой закона? В некоем идеальном мире полиция могла бы отвечать именно за соблюдение моральной нормы, а не за ее грубое, элементарное отражение в быту, каковым является закон. В таком мире полиция могла бы стать верховным гарантом морали человеческого общества. Но Ванде не пришло в голову, что в идеальном мире полиции, скорее всего, вообще бы не существовало.

Интересно, Роберт Вав действительно отказался от управления агентством и передал его в чужие руки, как утверждалось в информации Интерпола? И если да, то почему? Может быть, с целью применения уже отработанного формата где-то в другом месте, где на чужом тщеславии и таланте все еще можно заработать?

Во всяком случае, ей нужно поговорить именно с ним.

Она отправила сообщение Отто Бирману, в котором указала номер рейса и время прибытия в аэропорт. А кроме того, попросила его разыскать реальный адрес Роберта Вава — безразлично какой: домашний или служебный.

Потом выключила компьютер, проверила, закрыты ли плотно окна, вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ.

В голове вдруг мелькнула мысль, что к тому моменту, когда через несколько дней она сюда вернется, произойдет что-то необратимое и все будет совсем иным. Возможно, к собранию истин о мерзости человеческой природы, чем, в сущности и была работа полицейских, прибавится еще одна.

«Преступление — это всегда редкое животное, и его нужно преследовать до конца, — подумала Ванда. — Но, к сожалению, это не делает его исчезающим видом».

Вечером и почти весь следующий день она занималась уборкой. Квартира матери постепенно приобретала все более располагающий и жилой вид. Ванда постирала занавески, вымыла окна, натерла паркет, вычистила ковер, вымыла ванную и туалет, превратила кухню в более удобное место для жизни. Она выбросила кучу старья, которое помнила еще с детства, но которое ревниво не давала выбросить и оберегала ее мать. Конечно, помимо уборки, квартира остро нуждалась в ремонте, но сейчас у нее не было ни сил, ни времени для такого подвига. Когда в субботу ночью она закончила, оставшись совсем без сил, Ванда уже не задумывалась, как сложится ее судьба. Только ее детская комната, которую мать превратила в склад, осталась неразобранной. Но это всегда можно будет сделать, если понадобится. Она легла на узкую девичью кровать, от которой давно отвыкла, и закрыла глаза. Ничего не изменилось — все было, как и раньше. Словно тех нескольких лет, которые она прожила, сосредоточившись на личном несчастье и не обращая внимание на чужое, никогда не было. Ванда почувствовала, что достаточно лишь небольшого усилия, и они навсегда канут в бездну памяти. Она боролась с искушением сделать это уже сейчас, чтобы знать, что с ними раз и навсегда покончено. Но в последний момент все же сработал инстинкт самосохранения, и Ванда отказалась делать это именно сегодня.