Кроме того, есть несколько не столь сложных вещей, исполнением которых она может заняться уже сейчас.

Ванда вернулась в гостиную, легла на пол, сунула ноги под холодную батарею центрального отопления и глубоко вздохнула.

Она смогла сесть тридцать два раза, но потом сдалась. Из кухни послышалось клокотание кофеварки и вкусно запахло кофе. Тридцать два — не столь уж высокий результат, но Ванда была довольна собой. Она ожидала, что сможет сделать не более двадцати пяти упражнений. Значит, есть еще надежда вернуть себе прежнюю форму, и кто знает, может быть, и жизнь ее улучшится.

«Наутро после убийства», — вдруг подумалось ей.

Наверное, ей нужно больше дней, для того чтобы утром она стала просыпаться отдохнувшей и с чувством, что не просто уцелела, но и невредима. Ночь подействовала на нее, как наркотик. Правда, она несколько переборщила с дозой, но все же смогла после всего этого прийти в себя.

А по сути, что же все-таки такое «это»?

Готового ответа у Ванды не было, и она предпочла именно сейчас не рассуждать. Она запомнит ощущение угрозы, но не саму угрозу. Слова, но не смысл послания.

Ванда налила себе кофе и вышла на балкон. Начинался ясный весенний день, который обещал стать лучше вчерашнего. Сверху цветущие каштаны напоминали новогодние елки, украшенные зажженными свечами. Было начало восьмого, и улица постепенно заполнялась пешеходами. Ванда вдруг вспомнила, что должна позвонить министру, но даже эта мысль не смогла ухудшить настроение. Она попыталась вычислить разницу во времени между Софией и Берлином, но быстро от этого отказалась. Знала, что всего один час, но не помнила, что нужно сделать: отнять или прибавить.

«Подумаешь», — сказала она себе. Ей дан приказ, а приказы нужно выполнять.

«Завтра утром», — сказал ей шеф. Ее не смущал даже тот факт, что международный разговор будет за ее счет.

Отыскав в телефоне номер Гергинова, она нажала на кнопку.

Голос Гергинова был сонным и хриплым, как у человека, которого выдернули из сна. Именно такой голос Ванда и ожидала услышать.

— Алло?

— Господин министр, Беловская у телефона…

— Черт возьми, Беловская, что случилось?

— Вы ведь приказали докладывать вам по делу Гертельсмана. Шеф велел позвонить вам рано утром, до того, как вы отправитесь на конференцию.

— Ты ненормальная, Беловская, — вздохнул Гергинов, и Ванда с огромным удовольствием отметила в его голосе нотки бессилия. — Ты хоть соображаешь, который здесь час?

— Шеф сказал, что это срочно…

— Что там такого срочного? Неужто вы его нашли?

— Никак нет, господин министр. Делаем все, что в наших силах, но пока безрезультатно. Впрочем, здесь случилось убийство, и сейчас мы пытаемся установить, связаны ли эти два случая.

— Я об этом знаю. Что еще?

— Ничего, господин министр.

— И ты звонишь мне в шесть утра, чтобы сказать, что никаких новостей по делу Гертельсмана нет? Ах, Беловская, Беловская… Придется поговорить с тобой, когда я вернусь…

— Как вам угодно, господин министр…

— И не звони мне больше, пока я тут, без какой-то важной причины. Понятно?

— Понятно, господин министр.

— Все, пока.

И прежде чем Ванда смогла ответить, Гергинов отключился.

В детстве, как рассказывала ее мать, Ванда была кротким и послушным ребенком. Но она отлично помнила, какую неистовую радость доставляли ей даже редкие, мелкие пакости. Именно такую радость она испытала сейчас. Да и получилось довольно естественно, потому что у нее вообще не было намерения раздражать министра или строить козни. Она позвонила, потому что так ей было приказано. И не ее вина, если приказ оказался необдуманным, даже ненужным.

«Политический приказ», — вдруг пришло в голову Ванде. Политический заказ. Подобно тому, как если бы маленький, робеющий пионер не по своему желанию оказался перед кем-то из власть предержащих. Гергинов, обладая властью, мог позволить себе играть людьми, стоявших ниже, но это не могло продолжаться долго. А потом ее шеф попросту сменит фотографии у себя в кабинете, если, конечно, и ему к тому времени не дадут коленкой под зад.

На этих фотографиях Ванды не было. И Крыстанова тоже. Как и никого из коллег.

Она допила кофе и закурила первую за день сигарету. Вершины даже самых высоких каштанов не достигали пятого этажа, и птицы на их ветвях чирикали где-то в ногах. А внизу, на уровне фундамента, София, кряхтя, пыталась вместиться в разбитую сеть старых улиц, которая давно стала ей тесной.

Может быть, именно так и приходит вдохновение…

Одежда писателя Асена Войнова, в которой он встретил свою смерть, уже прибыла из Перника. Рано утром ее привез лично инспектор Стоев, пригрозив, что без нее он обратно не вернется.

— Боится, что мы отберем у него улики, — поддразнил его Крыстанов, но Стоев пропустил это ехидное замечание мимо ушей.

Конечно, легко можно было догадаться, что убийство Войнова имеет особую значимость для перникцев, и они изо всех сил будут стараться не отдавать его. Особенно сейчас, когда шеф Ванды сказал, чтобы не торопились связывать оба случая. А все объяснялось тем, что в начале года, после традиционной инспекции областных управлений, министр устроил разнос полицейскому управлению Перника за низкую раскрываемость преступлений, а также привел в пример несколько случаев коррупции среди полицейских, которые начальники управлений попытались скрыть. В результате этого прежнее руководство отправили в отставку, и новые начальники сейчас лезли из кожи вон, чтобы отстоять свою профпригодность.

«Всесильная рука министра», — подумалось Ванде.

Ведь именно так написали тогда газеты, что министр сильной рукой добился результатов. А сам он тогда довольно опрометчиво назвал себя «могильщиком коррупции», чем вызвал лавину едких, язвительных комментариев. Но были и такие, которым он нравился, и они не замечали, когда он говорил глупости. Общественное мнение его великодушно прощало, считая, что человеку свойственно ошибаться. Некоторые усматривали в этом особое очарование.

Лишь немногие знали, что когда-то министр Гергин Гергинов блистательно исполнил в зале консерватории Этюд № 9 фа минор Фредерика Шопена. Этот малоизвестный факт был упомянут телеведущей одной студии, в которой министр появлялся по крайней мере раз в месяц.

— Значит, у вас нежная душа? — улыбаясь, спросила его тогда телеведущая.

Министр, немного поколебавшись, ответил, смущенно глядя прямо в камеру:

— Да, это так.

Кто знает, почему именно этот факт всплыл сейчас в памяти Ванды, но она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. К тому же особых причин радоваться не было, разве что тем самым она компенсировала себе напряжение прошлых дней. А так как знала себя достаточно хорошо, то понимала, что отличное настроение долго не продержится, потому и не делала особых усилий, чтобы скрыть это.

Стоеву все это казалось подозрительным, но он молчал. Ему и раньше приходилось наблюдать разного рода странности, особенно в Софии, так что он не стал комментировать. Стоеву было важно, чтобы расследование убийства было закреплено за Перником, хотя со вчерашнего дня его интуиция упорно подсказывала, что этого не будет.

Он уже сообщил софийским коллегам, что супруга убитого не признала одежду. Она даже была готова поклясться, что одежда на муже чужая. Кроме того, размер брюк, рубашки и пиджака был на пару номеров больше, чем носил Войнов. Впоследствии Евдокия Войнова подтвердила только, что белье, носки и обувь принадлежат мужу. Когда Асен Войнов вышел из дома, на нем были джинсы, хлопчатобумажная тенниска и куртка от спортивного костюма марки «Пума», сделанного на какой-то подпольной болгарской фабрике, шьющей на заказ. А когда его нашли, он был одет в шелковую рубашку, вельветовые брюки коричневого цвета и твидовый пиджак английского производства. В карманах ничего не было. Как выразился Стоев, «их старательно опорожнили». Евдокия Войнова не смогла вспомнить, были ли у мужа с собой какие-то документы, ключи и личные вещи. Она только плакала и монотонно повторяла: «Он сказал, что больше не вернется, и не вернулся».