Для Ванды это была просто работа. В ней не было ничего сверхъестественного или неожиданного. Разумеется, преступления были порой просто шокирующими, но не сами по себе, а исключительно их технические подробности. А организованная преступность практически не знала пределов. Она всегда опережала полицию, всегда ее было ровно столько, чтобы оставить достаточно следов и улик, связей и артефактов, пусть даже и в виде трупов. Беловской и ее коллегам нередко приходилось чувствовать себя археологами, чьи ужасные находки оказывались самыми ценными, потому что они копали там, где истории просто не было место, а только голое прошлое, которое взывало к мести.

При этом у нее не было ощущения, что она ведет какую-то эпическую борьбу со злом, потому что само это зло, наверное, не замечало, что с ним борются. Разумеется, Ванда боялась, что кто-то захочет ей отомстить, потому что в таком случае она оказалась бы вышвырнута из своей собственной игры. Она физически боялась не вытерпеть боли, боялась, что это может продолжаться долго, боялась удариться в панику… Но страха не было. Конечно, в полиции ей пришлось столкнуться со страшными вещами, но даже это представлялось ей незначительным нюансом в общей картине, которую невозможно было охватить целиком. К тому же ей не следовало знать слишком много. Не потому, что неведение обеспечивало ей безопасность, просто она предпочитала смотреть прямо перед собой, идя по следу, по которому ее направили. Так она чувствовала себя увереннее всего.

Однако ночью все то, что тщательно пряталось днем, оживало, и тогда становилось по-настоящему страшно. Нечто непонятное заполняло все тайные уголки ее снов, и Ванда знала, что Оно там прячется. Нечто старалось побольнее ударить по всему, что имело смысл для Ванды, что было ей дорого. И хотя Оно не имело плоти и ее с ним ничто не связывало, тем не менее, ее сознание переполнял безмолвный страх. Оно было живым организмом, хотя и не обладало телесной оболочкой. Его душой был бездонный, аморфный ужас, а мозг ему заменяла холодная расчетливость непонятного, потустороннего рефлекса. Плотью служил черный, беззвездный ящик, где пряталась ночь. И не потому, что Оно любило мрак, а потому что именно он был его домом.

Ванда не пыталась прогнать его, она даже стыдилась признаться себе в том, что Оно навещает ее с завидным постоянством. А может быть, это было просто следствием бессонницы, богатого воображения, реакцией усталого, невостребованного тела, обидой, мечтой о каких-то переменах, боязнью этих перемен и быстрого течения времени, освобождением от всего лишнего, рутиной, которая, подобно гарроте, душила ее желание жить, а также результатом потерь и наличия длинного черного, пропитанного смертью туннеля, в котором заканчивалось путешествие в один конец.

Ночью зло истязало ее душу и тело, поскольку знало ее гораздо лучше, чем она сама. Тогда она не могла найти себе места. Не существовало разделительной линии между ними. Отец оказался отличным пророком: он знал свою дочь лучше ее самой.

Слова, которые напали на нее во сне, скорее всего, тоже были частью всего этого кошмара. Нелепо, что ей приходилось метаться в постели, мучаясь собственным разладом. Нужно было спать, как спят все нормальные люди, закрыв глаза и хотя бы частично отключив мозги. И просыпаться на рассвете из-за физиологической потребности, а не из-за леденящих кровь снов, безжалостно запрограммированных чьим-то больным мозгом.

Кем? Ею самой? Системой? Или Гертельсманом?

«Хватит, — оборвала она себя. — Как будто он — Сатана».

Если так будет продолжаться, нужно принять меры. Наверное, есть какие-то лекарства, не снотворное, а что-то другое, что уменьшит силу воздействия снов и сделает собственное бессилие не таким тягостным.

«Да, я совсем расклеилась», — подумала Ванда.

Ей хотелось встать и закрыть окно, а также выпить воды. Но не было сил подняться, и она продолжала лежать лицом к стене, сунув онемевшую до нечувствительности руку под подушку.

«Если полицейские психологи меня расколют, мне конец, — продолжала думать она. — Тогда не возьмут даже уборщицей. Определят как психологически непригодную и, если повезет, засунут в какой-то третьестепенный отдел перебирать бумаги. А может, отправят меня в Академию на курсы усовершенствования английского языка. Тогда я каждый день смогу приходить на работу в туфлях на высоких каблуках и у меня будет обеденный перерыв. А потом я покончу с собой. Коллеги подумают, что это от одиночества, и будут недалеки от истины. Потому как к тому времени мама уже умрет, и я останусь одна-одинешенька на всем белом свете. Только перед этим мне обязательно нужно будет найти для Генри нового хозяина — такого, кто стал бы любить его так, как люблю его я».

С этой мыслью Ванда, наконец, заснула глубоким, без сновидений, сном, который ничто не могло нарушить. Небо за окном постепенно бледнело, покрываясь призрачной, предрассветной пеленой.

Вскоре в этот мир должен с востока хлынуть свет, и все должно было начаться сначала.

Ванда проснулась в полседьмого, когда зазвонил будильник. Она чувствовала себя необъяснимо бодро, хотя не успела как следует отдохнуть. В голове продолжало звучать стихотворение, которое она сочинила вчера. Ванда смутно помнила, что оно, быть может, сыграло какую-то роль в том, что ей довелось пережить ночью, но не знала, то ли в самом кошмаре, то ли в пробуждении от него. Она попыталась сосредоточиться, чтобы с точностью вспомнить слова, которые потерялись во сне.

Городу каштанов

в тишине под ветвями

снится утро.

Нет, кажется, было по-другому. Здесь слов меньше, чем ей казалось, и само стихотворение попроще, чем его первоначальная версия. Конечно, это не означает, что она родила некий шедевр, но все же…

Она еще несколько раз попыталась вспомнить, но только еще больше запуталась. Однако это помогло ей окончательно проснуться. Зачем ей это нужно? Ванда была абсолютно уверена, что стихотворение отложилось где-то в голове, и при первой же возможности выскочит на белый свет. И не потому, что это имело большое значение. Ванда уже давно поняла, что поэзия всегда стыдливо прячется, даже когда ее никто не ищет. И нужно особое умение и вдохновение, чтобы выманить ее наружу, но у Ванды на это не было времени, да к тому же она уже давно решила, что поэтессы из нее не получится.

С этой мыслью Ванда быстро вскочила с кровати, широко распахнула окно, быстро закончила все дела в ванной и направилась в гостиную, чтобы поздороваться с Генри.

По всему видно, за ночь плохое настроение у игуаны испарилось, и теперь это снова была молодая, добродушная ящерица, к которой Ванда, незаметно для себя, очень привязалась. Увидев ее, Ванда в который раз упрекнула себя, что все никак не найдет время, чтобы почитать какую-нибудь литературу о привычках и развитии игуан. Кто знает, может быть, именно сейчас Генри переживает какой-то свой переходный возраст и именно поэтому ведет себя странно.

«Надо же, еще одна жертва созревания», — подумала Ванда, преисполнившись нежностью и состраданием к своему питомцу. Она вынула игуану из террариума и опустила на ковер. Генри сначала вел себя неуверенно, словно впервые покидал террариум, но потом с любопытством отправился обследовать гостиную, что порой заставляло Ванду сравнивать его с молодым псом. Спустя какое-то время она снова посадила его в террариум и включила кварцевую лампу. Ящерица взобралась на ветку и блаженно зажмурилась, подставив мордочку теплу.

Поставив старенькую кофеварку на конфорку, Ванда задумалась о прошедшей ночи, но так, словно это было месяцы или даже годы тому назад. Нельзя сказать, что она чувствовала себя хорошо, но определенно иначе, чем накануне вечером, когда приехала домой. Ей обязательно нужно принять несколько важных решений в своей жизни, и пока она их не примет, так и будет оказываться в глупом положении жертвы людей, от которых, с одной стороны, она зависит, а с другой, для нее никто. По крайней мере, она так считала. Конечно, принятие подобных решений ей снова придется отложить, так как сейчас момент не был подходящим. Однако сама мысль, что не все потеряно, вселяла в нее надежду, что она сможет изменить то, что нуждается в перемене. От этого ей стало легче, и очередное откладывание процесса во времени вообще перестало ее волновать.