Вы, конечно, слышали, читали о волнениях и в нашей губернии. В семи верстах от моего села крестьяне разгромили и сожгли поместье князей Тугариных Белые Ключи. Совершили они этот акт возмездия в порыве справедливого гнева, потому что сиятельные землевладельцы довели их до крайности — до полной нищеты, разорили их, превратили их жизнь в цепь нескончаемых обид, притеснений, унижений. А тут еще неурожай, голод…
Последствия были ужасны. Каратели перепороли поголовно население трех деревень. Девять человек угнали на каторгу.
Трудно мне писать об этом. Все еще слишком свежо в памяти и болит, как незажившая рана. Я ведь знала почти всех этих забитых, обездоленных людей — я долго жила с ними. И я поставила перед собой вопрос: с кем же я? на чьей стороне? Конечно — о, конечно же! — всем сердцем, всей душой я на стороне несчастного народа! А на деле оказалось совсем другое, и это открытие было новым и горьким для меня. Я отлично ладила с попом, урядником, церковным старостой, лавочником, даже с кабатчиком — со всеми, от кого зависел мой покой, мое сравнительное благополучие. Я рабски трепетала перед инспектором, грубым, невежественным чиновником.
Но даже не это еще самое плохое! Самое плохое то, что рабски следуя убогой школьной программе, не решаясь внести в нее дух живой жизни и правды, я, чтобы не нажить себе неприятностей, безропотно забивала головы ребятишек сухой, позорной, вредной дребеденью. Кого я воспитывала? Покорных рабов? Да и думала ли я о воспитании, особенно в последние годы? Постарела, притерпелась, смирилась… Ах, боже мой! Я плачу, когда пишу вам об этом.
И вот в эти тяжелые дни ко мне постучался крестьянский мальчик — самый обыкновенный, диковатый, робкий мальчуган, белоголовый, с синевой под глазами от постоянного недоедания. Он принес мне книгу…
О, прошу вас, не смейтесь, друг мой, надо мной. Не думайте, что я старая фантазерка, для которой прекрасный книжный вымысел дороже обыденных явлений жизни! Поверьте, это совсем особая книга. Она явилась для меня голосом друга, вернее даже, голосом судьи, внезапно прозвучавшим во мраке тоски, уныния, растерянности. Он не ласкал, не утешал, этот голос. Он обличал, он требовал. Но он и указывал простой, ясный путь, которым надлежало идти, — путь борьбы, путь правды. Название книги «Рассуждение о свободе человека», автор — неизвестный мне Франсуа Тибо. Я не в силах передать вам гневное и страстное очарование этой старой французской книги. Я понимаю, она, эта книга, потому, возможно, произвела на меня такое сильное впечатление, что я опустилась, отстала. Я так давно не читала ничего смелого, яркого! А голоса властителей дум нашей беспокойной молодости заглохли в памяти: я не решалась держать у себя их книги.
Откуда книга у мальчика? — спросите вы. Не знаю, Он не сказал мне об этом, но я уверена, что она попала к нему после разгрома усадьбы князей Тугариных: на ней есть дарственная надпись старого князя, давно живущего за границей.
Он принес книгу мне, чтобы я прочла ее и рассказала, что в ней написано. Я исполнила его просьбу. Но когда я попыталась передать ему содержание книги своими словами, я увидела, что это совершенно невозможно. И я стала переводить ему слово за словом. Как он слушал!.. Он прибегал ко мне почти каждый вечер за семь верст из своей деревеньки и слушал меня, боясь пропустить слово, хотя, конечно, многого не понимал. Но он ни о чем не спрашивал меня, слушал молча. Порой я подмечала в его глазах такую боль, что мне хотелось утешить, приласкать его. Нет, он не допустил бы нежностей, этот замкнутый, суровый мальчуган…
Книга была прочитана. Он ушел, ревниво унеся ее с собой. Больше я его не видела. Я узнала только, что зовут его Гриша Шелест.
Ну, а я — я начала борьбу. Впрочем, это слишком громкое слово для определения тех неумелых, а по существу робких попыток, с помощью которых я старалась что-то исправить, что-то изменить. Раздобыв кое-какие книги в жалкой уездной библиотеке, я читала детям после уроков Пушкина и Некрасова, Кольцова и Никитина. Пробовала даже организовать школьный театр. Беседовала с родителями моих учеников…
И что же? Вы и представить себе не можете, сколько насмешек, унижений и оскорблений пришлось мне испытать, какой злобный вой и визг поднялся вокруг меня по всей губернии, в какой грязи готовы были меня утопить! А ведь я — старый человек, мой друг, и сил у меня не так уж много!..
И вот наступил конец, которого я в общем-то ждала, — ждала не без страха, но с душевной готовностью все перенести, все вытерпеть и не отступить.
Меня отстранили от работы в школе, попросту с позором выгнали.
Но я ни о чем не жалею, ни в чем не раскаиваюсь, ничего не боюсь. Хочу вернуться к мечтам и надеждам юности. Во мне пробудилась уверенность, что наш труд увидит иные условия, а мои знания и опыт еще пригодятся людям.
На рассвете я уезжаю отсюда, — пока в наш губернский город. Только что выходила на крыльцо — хотелось еще раз поглядеть на село, в котором прошло столько лет моей жизни… Мороз. Тишина. Ни огонька в темных, занесенных снегом избах. Но ведь в каждой из них теплится живая жизнь. И какое же это великое дело — дать этой жизни свет, радость, счастье!..
Если я о чем и горюю, покидая эти места, так разве только о том, что здесь, в маленькой нищей деревне, одиноким остается ребенок с искрой небесного огня, зароненной в его душу чудесной книгой…»
* * *
…Вот и вся история книги, найденной мною на повороте горной тропы, — история, как я представил ее себе.
Прощай, старый, добрый друг!
Сколько людей были также благодарны тебе, как и я в тот день, когда, дочитав последнюю страницу, я уходил от горной реки, взволнованный певучим шумом быстрых струй, осенним запахом буковых лесов, сиянием далеких снежных вершин и простыми, вечными словами правды и любви!
…Прошло не многим больше трех лет с того дня. В холодную метельную ночь зимы 1942 года, запорошенный снегом, промерзший до костей, вошел я в избу, в которой расположился штаб полка.
Весь день, пользуясь временным затишьем, я беседовал с бойцами и офицерами, участниками молниеносного, беспримерного по дерзкой отваге штурма вражеских позиций, принудившего гитлеровцев к беспорядочному отступлению на этом участке фронта. Теперь мне предстояло встретиться с командиром полка, чтобы полностью уяснить себе значение этого штурма, о котором нужно было написать очерк во фронтовую газету.
У стола, освещенного светильником из гильзы снаряда, стоял, низко склонившись над картой, худощавый, подтянутый военный с седой головой. Другой — толстый, в расстегнутом кителе — сидел на табуретке, также не сводя глаз с карты.
Когда я вошел, седой поднял голову, отвечая на мое приветствие, и я сразу узнал в нем полковника Петра Александровича Линёва, с которым в свое время меня свела судьба в горном санатории, вернее, не судьба, а старая французская книга. Он мало изменился, только голова стала совсем белой.
Полковник был предупрежден о моем приходе и, жестом приглашая меня сесть, сказал:
— Придется немного подождать, товарищ корреспондент. Скоро освобожусь.
Я сел возле жарко натопленной печки, всем существом своим потянувшись к теплу.
Полковник Линёв и его собеседник, толстый майор, вполголоса говорили о чем-то, то и дело склоняясь над картой, а я, не вслушиваясь в их слова, думал о своем.
Я думал о том, как непохожа эта моя случайная встреча с Петром Александровичем на ту, довоенную, когда мы сидели с ним на террасе, с которой сквозь ветки деревьев были видны синие горы. Мир и благословенная тишина были тогда вокруг… А сейчас за плотно занавешенным окном посвистывала метель, темное мутное небо призрачно озарялось далекими вспышками, и глухой гул раскатывался порой над землей. И мне казалось — не три года, а целая вечность прошла с той, мирной поры.
