Оно на шее Иден.

Я засовываю руки в карманы, пытаясь успокоить мысли. Приближаясь к кабинету, я понимаю, что документы, которые там находятся, могут помочь Эхо разоблачить эту организацию как можно скорее. Внутри комната выглядит неестественно безупречной, как будто кто-то недавно навел здесь порядок.

Я ищу что-нибудь полезное, но все ящики пусты. На полке осталась лишь одинокая Библия.

Опустившись в офисное кресло, я пытаюсь включить компьютер, но обнаруживаю, что его провода оборваны.

Здесь уже все перерыли.

– Пытаешься найти ее? – голос Кевина сочится из дверного проема с ощутимой самоуверенностью.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит с самодовольной ухмылкой:

– Я, правда, думал, что ты уже догадался, где она, учитывая, что ты служил и разбираешься в наземной навигации.

Наземная навигация? Это все о путях и картах… Картах? Реконструкция. Перепланировка.

– Куда ты дел чертежи? – спрашиваю я, все еще сжимая в руке нож.

Кевин поднимается, на его губах играет усмешка:

– Ты слишком поздно спохватился, Роман. Если бы я хотел, чтобы ты увидел чертежи, я бы оставил их там, где ты сможешь их найти.

– Она в этой церкви, – рычу я.

– Может быть. Мы должны были перевезти сюда все товары для воскресного действа. Закрытие церкви для частного мероприятия – дело непростое. Все должно быть идеально…

Я стремительно наступаю, хватая его за воротник.

– Где она, Кевин? – я прищуриваюсь, в моем голосе звучит гнев.

– Полагаю, сейчас они готовят ее к продаже. Хотя она та еще драчунья. Понадобится много косметики, чтобы скрыть ее синяки, когда мы закончим…

Я с силой бью Кевина, опрокидывая на землю. Я забираюсь на него сверху и достаю из кармана нож. Когда я прижимаю лезвие к его горлу, он ухмыляется с отвратительным наслаждением.

– Где моя девочка? Последний, блять, шанс.

Кашляя, Кевин вызывающе качает головой:

– Думаешь, я боюсь смерти, Роман? Всегда найдется другой, готовый занять мое место. Бог наблюдает за тобой и судит. Мое убийство ничего не решит…

– Нет, – шиплю я, – Но я думаю, что оно послужит сигналом.

Я провожу лезвием по горлу Кевина и чувствую его потрясение. Когда его кровь брызжет мне в лицо, я смещаю нож к его груди и наношу несколько ударов, пока он не перестает двигаться. Ощупав все вокруг, я нахожу связку церковных ключей и решаю запереть его внутри.

Когда все закончится, я с радостью отсижу какой угодно срок, если это будет означать, что я стану на шаг ближе к Иден.

Я ищу что-нибудь еще, что может пригодиться, нахожу его телефон и кладу в карман. Переступив через окровавленное тело, я снимаю ботинки и вытираю курткой лицо, прежде чем накинуть ее на Кевина.

Выходя из офиса, я закрываю за собой дверь. Телефон в моем кармане вибрирует. Просматриваю экран, и во мне вспыхивает надежда.

Дэвид Фолкнер:

«Все готово».

«Иден в порядке».

«Покупатели прибудут сегодня вечером».

«У нас все чисто? Кабинет пуст?»

Я отвечаю коротким «да» и кладу телефон обратно в карман.

Если Бог сейчас наблюдает за мной, будем надеяться, что у Него еще осталось немного милосердия.

Голова – словно барабан, в который непрерывно бьют, боль невыносима.

Почему так чертовски больно?

Я переворачиваюсь на спину, хватаюсь за голову, отчаянно пытаясь собрать воедино фрагменты моей разбитой памяти. В голове эхом отдается телефонный звонок матери, ее голос дрожит от страха.

И мой отец. Он схватил ее. Он причинил ей боль.

Мой дом. Я помчалась в свой дом.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает ужасающий образ безжизненного тела моей матери, распростертого на полу. Моя рука тянется к пистолету Романа, прежде чем…

Удар. Отец ударил меня по голове.

Заставив себя открыть глаза, я пытаюсь встать, но тут же сталкиваюсь с холодным металлом. Моргаю, пытаясь развеять пелену темноты, все еще застилающую глаза, и постепенно привыкаю к тусклому, гнетущему полумраку комнаты.

Я ощупываю все вокруг, но мои руки не встречают ничего, кроме металла. И тут меня осеняет: я в клетке.

Собачьей клетке.

Что за хрень?

Я трясу прутья, дребезжащий звук смешивается со слабыми горестными всхлипами неподалеку. Комната освещена лишь мерцающим светом свечей, отбрасывающих беспорядочные тени, которые пляшут по стенам. В воздухе витает затхлый запах сырости и гнили.

Я снова слышу всхлипывания и сильнее трясу прутья, пальцы проникают в щели, пытаясь ухватиться покрепче.

– Здесь кто-то есть? – хриплю я, удивляясь тому, как пересохло у меня в горле.

В нескольких футах от себя я замечаю движение. Другая металлическая клетка сдвигается, и я понимаю, что я не одна.

– Да, – шепчет юный голос, полный отчаяния. – Здесь еще около двадцати человек.

Дети.

Чертовы дети.

Я со всей силы трясу дверцу своей клетки, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то слабое место.

– Все хорошо, милая, – шепчу я, стараясь придать голосу уверенности, несмотря на пульсирующую боль в голове. – Я найду способ выбраться отсюда…

– Ты Иден, – голос девочки дрожит. – Они уже несколько дней говорили о том, чтобы доставить тебя сюда.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я, мой голос едва ли громче хрипа.

– Я… я не знаю, – отвечает она, ее голос заглушают слезы. – Они накачивают нас чем-то из этих прозрачных пакетов, – вяло показывает она, и я, наконец, замечаю капельницы, прикрепленные к ее и моей руке. – Это путает мысли.

Вырвав капельницу из руки, я крепко сжимаю иглу, мои мысли беспорядочно скачут. Мне нужно выбраться, мне нужно…

– Вытащи свою, – настойчиво шепчу я. – Все вы, вытащите их…

– От этого будет только хуже, – тихо отвечает она, в ее голосе слышится страх. – Пожалуйста, просто сиди тихо и слушай…

Я осматриваю себя и с ужасом понимаю, что на мне больше нет одежды Романа. На мне белый медицинский халат. Мое нижнее белье исчезло.

Что, черт возьми, происходит?

– Торги скоро начнутся, – всхлипывает девочка. – Люди наверху обещают, что мы отправимся в место получше этого. Может быть, моя новая семья поможет мне найти маму…

– Наверху? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

Девочка замолкает, оставив меня прислушиваться к приглушенным стонам и всхлипам других девочек в клетках. Мое внимание переключается на отдаленный звук фортепиано, играющего где-то над нами.

Господи Иисусе.

Мы в подвале церкви.

Потянувшись за кольцом Романа в поисках утешения, я обнаруживаю, что его забрали. Они обобрали меня до нитки.

Я снова трясу клетку, замок маняще болтается, но все еще остается вне досягаемости.

– Кто-нибудь из вас хоть раз пытался выбраться? – спрашиваю я.

Молчание девочки говорит о многом.

Эти клетки были рассчитаны на детей, а не на взрослого человека.

Перевернувшись на спину, я прижимаю ноги к дверце и готовлюсь к отчаянной попытке вырваться на свободу.

Собрав все силы, я бью ногами по дверце. От громкого скрежета некоторые девочки судорожно вздыхают.

– Не надо…

Не обращая внимания на ее мольбу, я продолжаю колотить по дверце ногами, вскрикивая при каждом ударе.

– Просто, – кричу я. – Откройся. – Замок гремит при каждом ударе. – Блять!

Дверца со скрипом распахивается, сердце колотится в груди.

Все еще сжимая иглу, я волочу себя по холодному грязному полу. Хватаю первую попавшуюся свечу и, опираясь на стену, заставляю себя подняться. Мерцающий свет озаряет ужасную картину передо мной.

Меня окружают десятки клеток, причем в некоторых из них по нескольку маленьких детей. Они грязные и исхудавшие, их глаза умоляюще смотрят на меня, когда они трут свои лица перепачканными руками.