Капитуляция Демона была вызвана полной бесперспективностью дальнейшего сопротивления. Разгром главных сил новгородского войска предопределил судьбу всех новгородских крепостей, на ход событий это уже почти не влияло.

«А от Пскович прииде к великому князю в Ыгнатичи с Кузьмою Коробьиным посадник Микита с тем, что Псковичи со всею землею своею пошли на его службу…»^[299] Это известие было получено уже после Шелонской битвы. Директива от 9 июля была дана, когда еще псковичи не выступили в поход. Направление на Шелонь на соединение с псковичами было указано исходя из наиболее целесообразного варианта действий псковичей, которому сами псковичи отнюдь не следовали.

«Князь же великий посла к ним Савастьяна Кушелева да первого посла их Василья с ними с Полы реки».

«Месяца того же 24 день на память святых великомученик Бориса и Глеба прииде князь велики в Русу и туго повеле казнити главною казнью Новгородских посадников за их измену за отступление… а иных многих послал на Москву, да велел их вметати в тюрму. А мелких людей велел отпусти к Новугороду… А сам поиде оттуда ко Илмерю озеру на устъ Шолоны. И прииде ту на место завомое Межуберег и Коростынь 27 в субботу».

Походный дневник здесь прерывается вставкой: «А в той же день бой был воеводам великого князя с Двиняны». Это известие основано на донесении воевод, полученном, естественно, значительно позже самого события. Вставка о бое на Двине свидетельствует о позднейшей летописной обработке походного дневника.

Сам же дневник продолжает свое изложение: «А в той же день (т. е. в день прихода великого князя на Ильмень. — Ю. А.) прииде к великому князю на усть Шолоны в судех озером Илмерем нареченный Феофил с посадники и с тысяцкими и з житьими людьми со всех конецъ». Начались мирные переговоры.

Ход переговоров излагается протокольно — вполне официальным языком.

Последняя сентенция — не дневниковая запись: «А земля их вся пленена и пожжена и до моря. Не токмо бо те толко были, кои с великим князем и з братьею его, но и изо всех земль их пешею ратью ходили на них. А Псковская вся земля от себе их же воевали. Не бывала на них такова воина и как земля их стала».

Эмоциональный характер этой записи резко отличает ее от выдержек из походного дневника с их деловым фактологическим стилем.

Несмотря на свою повышенную эмоциональность, запись о разорении Новгородской земли отражает определенные реалии. Сакральный характер, приданный походу в защиту православия, оборачивается своей жестокой, темной стороной. С жителями Новгородской земли поступают, как когда-то Филипп Август с еретиками-альбигойцами. Диссонанс в этой картине — повеление взятых в плен на Шелони «мелких людей… отпущати к Новугороду». Только здесь можно увидеть сознание единства Руси, понимание того, что новгородцы — хоть и мятежники, но свои, русские, православные люди. Однако эту гуманную акцию породило не только христианское милосердие, но и трезвый политический расчет — стремление противопоставить рядовых новгородцев мятежному боярству, учет социальных противоречий в новгородской городской общине.

Заслуживает внимания известие о пешей рати «изо всех земель их». Вероятно, здесь имеется в виду земское ополчение пригородов, тянущих к Новгороду, но выступивших против него. Тяжелый политический кризис привел к распаду прежних традиционных связей, к росту антиновгородских настроений у жителей подвластных земель.

В условиях кризиса начался тотальный распад всей социально-политической системы Господина Великого Новгорода — и внутри городской общины, и за ее пределами.

«А что послал князь великий Севастиана Кушелева противу Псковичъ, и тот сретил их за Порховым, а они идут от своего городка от Дупково, взяв из него 6 пушек, к Порхову. Севастьян же сказал им великого князя здоровье да и победу над Новгородци, а им велел князь великий борзее поити к Новугороду. Псковичи же из Порхова отпустиша Севастьяна к великому князю, а с ним послы своя… Севастьян с теми послы псковскими… приидоша к великому князю на усть же Шолоны нуля в 31 день, на заговенье Оспожного».^[300]

От Порхова до устья Шелони Кушелев мог доехать не более чем за два дня, следовательно, 29 июля псковичи были еще в Порхове. Тридцать верст от взятого ими Вышгорода до Порхова псковичи шли две недели. Фактически они стояли на месте, разоряя окрестности. Понятно нетерпение и понукание со стороны великого князя.

Получив директиву идти к Новгороду, псковичи, наконец, пошли «борзее». «И не дошед Новагорода за 20 верст, стали у Спаса на Милице». Не участвовавшее в боях и сохранившее все свои силы псковское войско могло быть использовано как средство давления на новгородцев на мирных переговорах.

Вслед за Севастьяном Кушелевым и псковскими послами к великому князю «туто же на усть Шолоны» явились «князь Василий Федорович Шуйский, воевода Псковский, с посадники и лучшими людьми». Они были вызваны, вероятно, для участия в переговорах с новгородской делегацией.

Новг. летопись, рассказав о Шелонской битве, сообщает о мерах, принимаемых руководством Новгорода для спасения города. Важнейшей мерой была отправка послов в Литву, «чтобы король всел на конь за Новгород». Речь шла о реализации договора с Казимиром, только что заключенного, но еще не ратифицированного. Посол ехал «кривым путем» — прямой путь в Литву шел через земли Господина Пскова. Но ливонский магистр («местер») отказался пропустить посла, и тот вернулся обратно.^[301] В связи с этим нельзя не отметить, насколько своевременно был начат поход на Новгород и насколько важно было участие в войне Господина Пскова, отрезавшего Новгород от его союзника.

Меры по непосредственной обороне города заключались в сожжении всех посадов около Новгорода. Сожжены были и монастыри Зверинский, Антонов на Поляне, Юрьев, Рождества Христова на Поле, а также Городище.

Была учреждена караульная служба: «сторожа много по граду и по каменным кострам (башням. — Ю. А.) на переменах день и нощь». Эти меры необходимо признать целесообразными. Они свидетельствуют о намерении всерьез защищать город.

Однако тут же летописец замечает, что «разделишася людие: овии хотяху за князя (великого. — Ю. А.), а инии за короля за литовского». Внутреннее разобщение новгородского общества — коренной источник слабости великого города — преодолено не было.

«И много бысть Новгородцем пагубы, и хлеб дорог, и не бысть ржи на торгу… ни хлеба, только пшеничный хлеб, и того по оскуду». Начался голод, от которого, естественно, страдала беднейшая часть горожан. Усиливалась социальная розны «И бысть на лутчии люди молва, яко те приведоша великого князя на Новгород». В условиях нарастающего политического кризиса появились предатели-переветники: «А переветника Упадыша Новгородци казниша, зане же перевет держал на Новгород и хотел зла Великому Новугороду с своими единомысленниками: 5 пушек железом заколачивал».

Но на Коростыни уже шли переговоры о мире, и мир был заключен, и «даша князю великому Новгородци пол шестенадцать тысячи Рублев…». Поражение Новгорода— закономерное следствие эгоистической политики боярской олигархии, «а вся то Богу попущающу грех ради наших».^[302]

Кампания 1471 г. была закончена.

«Стоял туто на едином месте князь велики 11 день, управляя новогородцев, и пожаловал их, дасть им мир на своей воле, как сам въсхоте…»

Следует последняя запись в походном дневнике за 6979 г.: «А князь велики Иван Васильевич. Володимерьски и Новогородски и всеа Руси самодержец възвратися оттуду к Москве с победою великою месяца Августа 13» (т. е. выступил в обратный путь). Столица встречала его в первый день нового 6980 года.^[303]

Походный дневник, приведенный в Моск. летописи, дает возможность составить довольно полное представление о движениях и действиях великого князя в ходе кампании 1471 г. Эти известия позволяют проследить важные черты деятельности главного командования.

Стратегический план, выработанный до начала кампании, т. е. не позднее второй половины мая, предусматривал нанесение одновременных ударов по нескольким операционным направлениям.^[304]