Назначение и прибытие нового архиепископа совпало с резким обострением борьбы с новгородским сепаратизмом. Как мы видели, еще в 1481 г. последовало «поимание» четырех видных новгородских бояр. Теперь же развернулись значительно более масштабные события. По словам Типографской летописи, зимой 1483/84 г. «прииде обговор от самих же новгородцев, яко посылали ся братия их новгородцы в Литву х королю».^[714] «Обговор» свидетельствовал об углубляющемся расколе в верхах новгородского общества, о разделении их на сторонников и противников Москвы и об активизации деятельности тех и других. Во всяком случае он вызвал немедленные ответные репрессивные меры московского правительства. «Князь же великий послал и пойма их всех, человек болших с тридать житьих, да их домы пограбити велел». Обвиненными в изменнических сношениях с королем оказались, таким образом, представители следующего за боярством слоя новгородских феодалов. «Поимание» «житьих» сопровождалось судебным следствием, в духе средневековой традиции проходившим под пытками («и повеле их мучити на Иванове дворе Товаркове Гречневику подьячему, а домучиваться у них того обговору, чем их обговорили»). По словам Типографской летописи, смертный приговор был заменен тюремным заключением, когда выяснилось, что обвиняемые «клепалися между собою, егда их мучили». Жены и дети обвиненных были тоже посланы в заточение.^[715] Как повсюду в Европе, средневековая юстиция не знала пощады и милосердия. В числе жертв репрессий оказались видные новгородские деятели — «Настасья славная и богатая» и Иван Кузмин. Эта та самая Настасья, вдова посадника Ивана Григорьева, которая вместе с сыном Юрием в декабре 1473 г. устраивала пир для великого князя на Городище.^[716] Иван Кузмин в 1473 г. принимал участие во встрече великого князя во время его «похода миром», следующей зимой был вызван на суд в Москву, а 18 января 1478 г. в числе других новгородских бояр бил челом в великокняжескую службу. Однако Типографская летопись сообщает, что после взятия Новгорода Иван Кузмин бежал к королю в Литву с 30 слугами. Но «король его не пожалова, и люди его отстали от него». На свою «отчину» в Новгород он прибежал «сам третий».^[717] Это известие Типографской летописи представляет большой интерес. Оно свидетельствует, что коммендация новгородских бояр на службу великому князю в январе 1478 г., после приведения Новгорода к присяге, не мешала им сразу же после этого нарушать свое целование и бежать со своими послужильцами в Литву. Недоверчивое отношение великого князя к новгородским боярам имеет, таким образом, вполне реальные основания.

В 1483/84 г. события в Новгороде достигли такого накала, что заставили московское правительство ввести в город войска. Именно так можно понимать сообщение Псковской И летописи от конца июля 1484 г.: «…тогда московская застава ратная отъехаша на Москву, а стояли в Новгороде 17 недель».^[718] Московские войска были, следовательно, введены в город в конце марта, тогда и начался разгром очередной новгородской «коромолы».

Официозная Московская летопись рассказывает о новгородских событиях зимы 1483/84 г. несколько иначе. По ее словам, «поймал князь великий больших бояр новгородских и боярынь и казны их и села все велел отписати на себя. А им подавал поместья на Москве под городом. А иных бояр, которые коромолу держали от него, тех велел заточити в тюрмы по городам». Симеоновская летопись этого известия не приводит, но сообщает, что «того же лета» (т. е. 1484 г.) «повелением великого князя… начата здати в Великом Новгороде град камен на старой основе».^[719]

Итак, московское правительства зимой 1483/84 г. предприняло принципиально важные меры. Во-первых, новгородские бояре, повинные в крамоле (государственной измене), были посланы в заточение (очевидно, с конфискацией вотчин). Во-вторых, все остальные «большие бояре и боярыни», т. е. крупнейшие новгородские феодалы, не дававшие повода для обвинения себя в измене, были переселены из Новгородской земли, а их движимое и недвижимое имущество конфисковано. В-третьих, эти — теперь уже бывшие — новгородские феодалы получили «поместья» под Москвой. Впервые после включения Новгорода в состав Русского государства мы видим не репрессии против отдельных лиц, а широкие социально-политические акции, направленные против новгородского боярства как такового. Впервые были разгромлены не отдельные боярские гнезда, а приняты меры для полной ликвидации новгородского боярства как социального слоя и экономической базы новгородской боярской олигархии — крупного старинного вотчинного землевладения на новгородской территории. Впервые на страницах летописи возникает новый термин — «поместье», которому суждено сыграть крупную роль в аграрной и социальной истории Русского государства последующих столетий.^[720] События 1483/84 г. — важнейший рубеж в перестройке социально-экономических отношений Новгородской земли, в коренной ломке всего ее социально-политического и бытового уклада. Сюда же относится укрепление обороноспособности Новгорода, начало строительства новой каменной крепости, отмеченное Симеоновской летописью. Под 1483/84 г. Устюжская летопись записала: «…того же лета князь великий велел поимати в Новгороде всех бояр новгородских, и весь Новгород развел и одолел за себе».^[721] Это краткое, но многозначительное известие — эпитафия по старому боярскому Новгороду.

События зимы 1483/84 г. имеют, по-видимому, непосредственное отношение к судьбе первого новгородского архиепископа, назначенного в Москве. По сообщению Типографской и Львовской летописей «того же году остави владыка Семион в Новгороде архиепискупью, болен бе». Оказывается, «не хотяху Новгородцы покоритися ему, что он не по их мысли ходить». С новым архиепископом великий князь прислал «боярина, своего… и казначея, и дьяка». Новый владыка выступил как подлинный представитель государственной власти в Новгороде. Речь шла не только о назначении архиепископа Москвой, но и о создании нового аппарата управления Софийским домом и всей Новгородской епархией, целиком зависящего от Москвы.

Оказавшись на новгородской кафедре, Сергий стал, очевидно, проводить политику, продиктованную ему Москвой. Из Псковской летописи известно, что он «многы игумены и попы исъпродаде и многы новыя пошлины введе».^[722] Псковский летописец передает, вероятно, общее впечатление о деятельности нового владыки, сложившееся у духовенства, недовольного его нововведениями. Думается, что известие летописи содержит зерно истины. Новый владыка преследовал и наказывал «многих» игуменов и попов, выступавших против его политики, в защиту старых традиций времен вечевой республики. Он вводил и новые «пошлины», под каковыми можно понимать и попытки установления новых порядков, и непосредственные «пошлины» — платежи с монастырей и церквей.^[723] И то, и другое было, очевидно, направлено против старой традиции новгородской церкви, против ее экономического и политического могущества. Но архиепископ Сергий не ограничился наступлением на материальные основы новгородского церковного сепаратизма. «Летописец новгородским церквам» сообщает о столкновении владыки с видными представителями новгородской иерархии: у гроба почитаемого новгородцами архиепископа Моисея он «возвысився умом высоты ради сана своего и величества, яко от Москвы прииде к гражданам яко плененным», и будто бы обозвал этого святителя «смердовичем».^[724] Рассказчик явно враждебен по отношению к новому архиепископу, но, вероятно, в какой-то степени отражает черты его поведения: Сергий пытался расшатать идеологические основы новгородского сепаратизма, демонстрируя скептическое отношение к новгородской церковной традиции.

Однако дом святой Софии, могущественная церковная корпорация, всеми корнями неразрывно связанная с новгородским боярством, не собирался сдаваться без боя. Острый конфликт с оппозиционно настроенными верхами новгородского общества привел к тяжелому психическому заболеванию архиепископа: «…они же ум отнята у него волшеством». Несмотря на опалы ряда своих представителей, новгородская оппозиция была еще сильна и сумела выиграть поединок с первым архиепископом — посланцем Москвы. Псковская II летопись, отражающая в этой своей части, очевидно, новгородскую интерпретацию событий, приводит подробности, связанные с заболеванием архиепископа. Ему, оказывается, стали являться во сне и наяву новгородские святые, «обличающе яве безумное дръзнутия на поставление святительства ему… яко живу сущу епископу… не подобает иному на престол его мучительскы дръзати».^[725] Не вызывает сомнения, что протест новгородцев против назначения нового владыки был вызван отнюдь не тем, что нарушены «положеныя каноны святыми отцы». История новгородской архиепископии знает нередкие примеры насильственной смены владык.^[726] Возмущение новгородской оппозиции вызывали московское происхождение и московская ориентация нового архиепископа. 27 июля 1484 г. Сергий вынужден был оставить кафедру и вернуться в Троицкий Сергиев монастырь.