Под тем же 1483/84 г. Типографская летопись сообщает: «…тогды же Фрязина имал и мастеров серебряных». Нет прямых данных о том, как соотносится это событие с конфликтом в великокняжеской семье по поводу истраченной казны. Связь между этими явлениями не исключена: жившие в Москве итальянцы были, естественно, так или иначе связаны с Палеологами; серебряных дел мастера могли иметь прямое или косвенное отношение к расхищению великокняжеской казны. Но все это не более чем предположение, не подтверждаемое прямыми указаниями источников. В какие бы формы ни вылилось недовольство великого князя действиями Софьи, она сохранила свое официальное положение. Итальянская колония в Москве так же продолжала существовать, политика привлечения на Русь иностранцев-специалистов не претерпела никаких видимых перемен. Общий курс московской политики оставался неизменным.

Значительно сильнее отразились события осени 1483 г. на судьбах Верейско-Белозерского княжества. 12 декабря последовало заключение нового докончании с князем Михаилом Андреевичем. Это докончание — прямой ответ на бегство князя Василия. Основное отличие нового договора от докончании 4 апреля предыдущего года — безоговорочное обязательство князя Михаила Андреевича «после своего живота» передать все свои земли в великое княжение. Из текста докончания становится известным, что сразу после бегства князя Василия великий князь конфисковал основную часть княжества — Верею, но потом «пожаловал ею князя Михаила Андреевича ("что из, князь великий, пожаловал тебя своею вотчиною (курсив мой. — Ю.А.). Вереею с волостями и с отъезжщими места, что взял есмь в своей вине у твоего сына, у князя Василия")».^[700] Таким образом, свой собственный наследный удел Михаил Андреевич получает в пожизненное владение в качестве пожалованной ему вотчины великого князя! Трудно представить себе большее нарушение «старины» и традиционного статуса удельного князя Московского дома. С Верейским княжеством исчезал последний осколок удельной системы, созданной духовной Дмитрия Донского.

Договоры 1481–1483 гг. означали фактически ликвидацию традиционной удельной системы как основы политической структуры Московской земли. Но оставались еще Тверь и Рязань с их относительно самостоятельными феодальными системами. Подчинение этих земель Москве стало на повестку дня после окончательной победы над удельными князьями Московского дома.

9 июня 1483 г., через несколько месяцев после смерти рязанского великого князя Василия Ивановича, последовало заключение нового договора с Рязанью.^[701] Основное отличие этого договора от докончания 20 июля 1447 г. — принципиально иная постановка вопроса об отношениях с Литвой. Если договор 1447 г. предусматривал возможность самостоятельных (хотя и согласованных с Москвой) переговоров рязанского великого князя с королем (исходя при этом из факта союзных отношений между Москвой и Рязанью),^[702] то новое докончание решительно отсекает этот вариант: «…тебе с ним не канчивати, ни с иным ни с кем». Великое княжение Рязанское тем самым полностью включается в систему внешнеполитических отношений Русского государства, хотя и сохраняет свою внутреннюю структуру. Подобно тому как в 1460 г. Господин Псков признал над собой власть великого князя, сохранив только внутреннюю автономию, Рязань по договору 1483 г. стала не более чем автономной частью Русского государства.

Новый великий князь рязанский — родной племянник государя всея Руси. Его мать, великая княгиня Анна, сестра Ивана III, поддерживает постоянную связь с московской великокняжеской семьей. Весной 1483 г., например, она долго гостит в Москве у матери и брата. Было бы упрощением видеть в этих связях только политический смысл — в июне 1483 г. Анна Васильевна навещала свою умирающую мать (инока Марфа скончалась 4 июля). Но отнюдь нельзя недооценивать степень влияния Москвы на Рязань и того, что великая княгиня Анна вольно или невольно была проводником этого влияния. Показателем понижения политического статуса великого князя рязанского может служить его женитьба 13 июля 1483 г. на княжне Агриппине, дочери Василия Бабича, одного из служащих в Москве мелких удельных князей.^[703] К середине 80-х гг. со сколько-нибудь заметной политической ролью Рязанского княжества было покончено.

Как мы видели, зимой 1481 г. новгородские бояре Василий Казимир, Александр Самсонов «и иные мнози» идут в поход вместе с войсками великокняжеских наместников.^[704] Под тем же годом Московская летопись помещает краткую заметку: «…поимал князь великий новгородских бояр, Василия Казимира, да брата его Короба, да Луку Федорова, да Михаилу Берденева».^[705] Конкретные «вины» «пойманных» новгородских бояр неизвестны, но социально-политический смысл акции московского правительства не вызывает сомнений: оно делает новый шаг в своей политике перестройки отношений в Новгородской земле, новый шаг в борьбе с могущественным новгородским боярством.

Крупное значение в этом плане имел вопрос о главе новгородской епархии. Как известно, после раскрытия заговора Феофила в январе 1480 г. Новгородская земля осталась без духовного владыки. Находившийся в заточении, обвиненный в государственной измене Феофил формально продолжал быть архиепископом, пока не «остави» кафедру «нужею великого князя», после чего был выпущен из заточения и получил разрешение «жити у Михаилова Чюда». По данным Львовской летописи, это произошло в 1482/83 г.^[706] Отречение Феофила дало формальную возможность выдвижения нового кандидата на архиепископскую кафедру. По сообщению Московской летописи выборы нового архиепископа состоялись 17 июня 1483 г.^[707] Церемония избрания описана в летописи довольно подробно: «…князь великий… обмысля с своим отцем с митрополитом… и с архиепископом Асафом Ростовским и с Семеном, епископом Рязанским, и с Герасимом, епископом Коломенским, и с Прохором, епископом Сарским, положили жеребья на престол: Елисея, архимандрита Спасского, да Геннадия, архимандрита Чюдовского, да Сергея, старца Троицкого, бывшего протопопа Богородицкого, на архиепископство в Великий Новгород». В результате жеребьевки был выбран Сергей.^[708] Сопоставляя эту церемонию с обычаями, практиковавшимися в Новгороде при избрании архиепископов (например, Ионы^[709] и Феофила^[710]), можно прийти к выводу, что традиционная новгородская процедура была в общих чертах повторена в Москве. Однако если в Новгороде назначение трех кандидатов, подлежащих жеребьевке, было функцией веча (фактически — новгородской господы, заранее намечавшей и проводившей своих кандидатов), то в новых условиях, в Москве, оно стало прерогативой государственной власти совместно с высшими церковными иерархами. Перенесение в Москву новгородского обычая имело несомненно политическое значение, новый архиепископ должен был приехать в свою епархию, выбранный по всем новгородским правилам. Новгород не «завоеван», он включен в состав Русского государства как одна из его земель.^[711] Оказывая уважение новгородскому обычаю, московское правительство вместе с тем использует его для увеличения авторитета своего ставленника. Характерно, что все три намеченных кандидата — представители московского столичного духовенства, не имеющие никакого отношения к Новгородской земле и ее церковно-политическим традициям. Это, конечно, не случайно. Москва хотела видеть во главе дома святой Софии, на ответственнейшем церковно-политическом посту, именно «своего» человека, никак не связанного с новгородским боярством, с сепаратистскими традициями местных светских и церковных феодалов. Торжественное избрание в Москве нового архиепископа должно было стать важным шагом на пути укрепления московского влияния в Новгородской земле, в борьбе с новгородским сепаратизмом.

По данным Московской летописи, «поставление» (т. е. формальное утверждение в сане архиепископа) нового владыки состоялось 4 сентября.^[712] В Новгород он прибыл два месяца спустя — «перед Филипповыми заговена».^[713]